виталистская девушка модель социальной работы недостатки

работа на вебкам в москве

Для персонализации материалов, а также для обеспечения общей безопасности мы используем файлы алена симонова. Продолжая использовать сайт, вы разрешаете нам собирать информацию посредством использования файлов "cookie". Более подробная информация:. Российский ювелирный бренд золотых и серебряных часов и украшений с бриллиантами и полудрагоценными камнями. Более подробная информация: Политика использования файлов cookie.

Виталистская девушка модель социальной работы недостатки modeli foto

Виталистская девушка модель социальной работы недостатки

Неслучайно на урбанистических конференциях часто возникают коллизии между «хорошими местными» и «плохими приезжими», проистекающие из неявно разделяемой многими предпосылки: проживание в данном городе, знание изнутри его реалий делает местного исследователя заведомо более надежным авторитетом. Разнообразие научных практик, в принципе возможных сегодня, однако же ограничивается конкретными траекториями научной социализации, существующим международным и внутренним разделением научного труда, капризами финансирования, Различающиеся от места к месту типы культурного и социального взаимодействия предопределяют и то, как взаимодействуют знания, произведенные в разных местах.

Это сложный вопрос. Глобализация усилила интерес к другим, часто экзотическим местам, но нередко оказывается, что, поездив и посмотрев и, возможно, убедившись, что в коммерческом туризме маркетинг мест активно опирается на «-легенды и мифы» , горожане свежим взглядом, «туристски» смотрят и на близлежащую территорию. Чиновники городских администраций и областных организаций, мечтающие продвинуть подведомственную территорию вверх по шкале федеральной значимости, тоже составляют часть такой аудитории.

Но если представить невозможное, а именно что городская администрация оплачивает исследования города, не связанные с грядущими выборами, то сложность, которая подстерегает покупателей, заключается в том, что им предстоит делать выводы из заклю- чений ученых, не зная теоретического контекста, в котором эти заключения только и имеют смысл. Запорожец и Е. Лавринец, скептически подчеркивая в отношении «классической» исследовательской позиции следующее: «Исследователь ловит город в свои сети, предопределяя результаты своего исследования заранее обозначенными позициями, городу же остается только поместиться в прокрустово ложе схем и ловушек, Чтобы понять город во всем его разнообразии, исследователю якобы необходимо вновь и вновь повторять свои опыты, выявляя основы образующей их социальности, поэтому идеальной исследовательской ситуацией становится длительное пребывание в городе» [см.

Запорожец, Лавринец, ]. Исследователь, за плечами которого опыт полевого исследования, пусть кратковременный, с его бесконечными поисками, а затем уговорами несговорчивых информантов, вслушивание в тексты интервью и муки укладывания пестрой полученной информации в связный нарратив, прочтет ее не без возмущения. По словам одного антрополога: «Я должен так исследование провести, чтобы всякий приехавший сюда же после меня получил бы примерно те же результаты»1. Ушакин, личная переписка с автором, 14 07, Блокирующие широту исследовательского взгляда «сети», о которых толкуют авторы под чем, вероятно, понимается совокупность рабочих понятий , возникают и корректируются в результате его включенности в исследовательские сообщества.

Такой же нереальной фигурой в воображении большинства людей, когда речь заходит о науке как образцовом знании, является «очищенный» для бескорыстного поиска истины одинокий исследователь. Вот почему урбанист, как и любой другой современный исследователь, много времени проводит за e-mail. Более того, вряд ли наш потерявшийся исследователь — фрилансер, скорее он служит в вузе или исследовательском институте и вместе с коллегами вовлечен в самое важное сегодня дело — дело получения финансирования.

А раз оно зависит стг того, твоя идея или идея твоего конкурента будет поддержана, ищи союзников. И чем твои союзники влиятельнее, чем неотразимее их репутация, тем более велики твои шансы на продолжение научного поиска. Социальный капитал ученого соединяется с местными материальными ресурсами и обстоятельствами, в которых знание производится. Мастерство описаний неотделимо от психологической искушенности и коммуникативной компетентности. Место, с которого ты смотришь и вникаешь в городскую реальность, соединяется с инструментами, которыми ты располагаешь, группами, которым принадлежишь, практиками, в которых участвуешь, сетя- ми, в которые вовлечен.

Мы о ней что угодно можем сказать, и она не будет спорить» [Barnes, 31]. Может показаться, что смысл суждения Барнса в том, что городу нет дела до того, что мы о нем скажем, Да-да: мэру есть дело, деятелям культурной индустрии, возможно, тоже, а городу — этому симбиозу людей и вещей, который существовал, когда мы в этот мир пришли, и, дай бог, продолжит существование после нашего ухода, — городу-то дела нет.

И тем не менее это Париж, а не Москва был назван столицей XIX века, это Санкт- Петербург, а не Хельсинки лег в основу огромного интертекста, это в Чикаго, а не в Сиэтле сложилась городская социология, это Лос-Анджелес, а не Екатеринбург породил традицию литературного, кинематографического, а теперь и интеллектуального «нуара» — мрачно-апокалиптических описаний настоящего и будущего. Почему одни названия и описания «прилипают», а у других нет ровно никаких шансов поразить своей точностью кого-то, кроме их автора?

Она, как всем известно, строится на общем использовании языка, и это ее изменения приводят к складыванию неповторимых комбинаций харизматических субъективностей, возможных социальных ролей, новых городских практик богатых ресурсами экономических и социальных институтов, в ходе которых возникают доминирующие описания и модели города.

Запорожец и Е Лавринец остроумно пишут о том, что вконец «потерявшийся» исследователь рискует уподобиться городскому сумасшедшему. Феноменологический же пафос статьи Запорожец и Лавринец связан, как мне кажется, с их критическим отношением к «институциональной» парадигме рассмотрению города как системы институтов. Но не получается ли так, что поиск альтернативной, не связанной с институтами позиции бессознательно переключает внимание исследователя на самого себя: он видится себе «праздным», не чурающимся того, чтобы пройтись иногда вместе с «аборигенами», но чаще сосредоточенным на собственных чувствах и переживаниях?

Мне, однако, кажется, что их текст симптоматичен для достаточно избирательной рецепции западной современной урбанистической теории, которая обозначилась у нас. К примеру, ни один выпуск журнала «Логос» не имел, наверное, столь широкой аудитории, как тот, что был посвящен городам Я хотела бы сделать три замечания на этот счет. Если понимать политику в ключе упомя- нутой выше «институциональной парадигмы», то она вся сведется к властным иерархиям, к социальному верху, «центру» и так далее.

В таком случае естественной реакцией нормального интеллигентного человека становится «держаться подальше» и сознательно делаться «потерявшимся» аутсайдером, потому что ничего хорошего от так понимаемой политики ждать нельзя. Эсте- тические измерения городского существования важны и интересны, но самыми важными вопросами о том, как распределяются в городе ресурсы, кто принимает эти решения, как эти решения сказываются на индивидуальном существовании и, главное, как индивиды отвечают на эти решения, при всей их кажущейся скучности, «потерявшийся» исследователь вряд ли задастся.

Удерживать в поле зрения связь интеллектуальной работы и политики можно только при условии, что для нас существует реальный материальный мир во всей его фактичности, которая предшествует нашим мыслям, определяет их и часто им сопротивляется. Возвращаясь к Трифту и Амину, вспомним, что в той книге, откуда взята переведенная журналом глава, они подчеркивают, что имели в виду именно «северные города», когда писали свою книгу.

Иначе говоря, здесь возникает вопрос об отношениях между разными городами, и вопрос этот связан с пространственной политикой научного исследования. Эта политика включает в себя и то, что на воображаемой карте, определяющей работу специалистов в одной стране, «их» города могут занимать совсем иное место, нежели в работах «северных» коллег. Можно привести несколько примеров. Комментаторы единодушны в том, что проект «Пассажи» не был бы столь глубок, не будь у Беньямина за плечами «другого» опыта.

Автор опубликованного в другом номере «Логоса» выборочного перевода главы из книги Эда Соджи «Постметро- полис» простодушно заявляет, что купюрам подверглись политические «злободневности», а вот «философия городского пространства» была сохранена см. В тексте перевода, состоящем из выражений вроде «новая этериализа- ция географии», «дефиницирование» и даже «эксцентричный космический профет», трудно узнать изначальный замысел Соджи — дать очерк преобладающих сегодня вариантов — «дискурсов» осмысления пространства и трудно усмотреть основы специфической философии пространства самого автора кроме, может быть, той очевидной идеи, что воображаемое и реальное в сегодняшнем понимании пространства неразличимы.

В тексте перевода распылен по сноскам и список ключевых для лос-анджелесского мыслителя текстов, в которых, с его точки зрения, представлены основные линии географической, или пространственной, как он предпочитает выра- жаться, мысли. Неизбежная эклектичность существующего сегодня городского знания еще более осложняет ситуацию становящегося в России и чрезвычайно разобщенного сообщества урбанистов.

Необходимость «догонять» западных коллег по объему освоенных понятий и аналитических приемов соединяется с пониманием того, что многие из этих понятий и приемов проблематизируются процессами вроде убывания одних городов или стремительного роста других.

Изменения в физической и социальной структуре современного города привели к складыванию нового типа городс- кой агломерации, ставящей под вопрос традиционную форму, «концепт» и границы города. Теория всегда отстает от разворачивающихся на наших глазах изменений. Задачи и план книги 36 В книге суммируются ключевые идеи урбанистической теории. Работ, написанных по урбанистике, очень много, так что моя «сумма» неизбежно субъективна и неполна. Я подробнее рассматривала те идеи, которые кажутся мне особенно полезными для рассмотрения тех или иных сторон жизни города, особенно в нашем, российском контексте.

В первой и второй главах я выделяю главные идеи, которые легли в основу модернистской классической и постмодернистской неклассической урбанистической теории. В них я не только обращаюсь к работам тех мыслителей, что оказали, мне кажется, серьезное влияние на целые поколения исследователей, но и пытаюсь ответить на вопрос, какие модели понимания городов сложились в прошлом — далеком и совсем близком — и каким образом они сохранили свою значимость сегодня.

Все последующие главы рассматривают аль- тернативные способы осмысления городов, фокусируясь на экологических, экономических, глобализационных, политических, связанных с разного рода различиями и повседневных измерениях городской жизни. Важно иметь в виду, что за редким исключением сегодняшние авторы не задаются целью построить всеобьясняющую и универсальную урбанистическую теорию.

Абашев В. Пермь как текст. Литературные прогулки по Перми. Бойм С. Общие места. Мифология повседневной жизни. Ваксер A3. Ленинград послевоенный. Ин-та географии РАН, Валков С. История культуры Санкт-Петербурга с основания до наших дней. Глазычев В. Глубинная Россия: — М,: Новое издательство, Дятлов В.

Современные торговые меньшинства: фактор стабильности или конфликта? Китайцы и кавказцы в Иркутске. Запорожец О. Лавринец Е. Каганов Г. Санкт-Петербург Образы пространства, М. Корепанов Н. ГЪрод посредине России. Екатеринбург: Сократ, Problemy Naradow Bytego Obozu Kommunisticheskogo, Визуализация нации.

Иваново: Изд-во Иван, гос, ун-та, Любовный ВЛ. Екатеринбург Изд-во Урал. Медведев С. Иркутск на почтовых открытках. Митрофанов А Прогулки по старой Москве. История новой Москвы, или Кому ставим памятник. Очерки истории города Омска. Омск Омск. Ремизов АВ. Омское краеведение —19б0-х годов: Очерк истории, Ч, 1—2.

Рубл Б. С Топоров ВН. Избранные труды. Трущенко ОЕ. Престиж центра. Городская социальная сегрегация в Москве. Филиппов АВ. Социология пространства. Метафизическое саратоведение и личностная позиция Ц Пространственность развития и метафизика: Сб. Саратов: Поволж акад. Amin A, Thrift N.

Cities: Reimagining the Urban, Cambridge: Polity, Amin, A, Thrift, N. P Barnes B. Duke University Press, Blokland T. Urban Bonds. Oxford: Polity, Ethmgton PJ. Los Andgeles: UC Press, Hohemberg PM. Akira Hayami, and Jean de Vries. Oxford: Clarendon Press, Massey D. Vol 86 Ser. P 5— For Space. L: Sage, City Worlds. L: Routledge, Oswald I. Die «Transformation» von St. Siebel Hrsg. Real Cities. Fragmented Space in the Russian Federation. Schwartz VR.

Berkeley: University of California Press, Conversations on Science, Culture, and Time. Ann Arbor. University of Michigan Press, Smith MP. Transnational Urbanism. Oxford: Blackwell, ГЛАВА 1 Классические теории города 41 Предрешены ли какие-то траектории развития людей и социальных групп в силу их существования в городах и определенных местах в городах?

Или же их жизненные сценарии открыты изменениям и могут развернуться совсем непредсказуемо? Это одна из дилемм, волновавших основателей урбанистики. Социальный контроль, доминирование власть имущих, свобода от патриархальных ограничений, влияние технических новшеств на повседневность и искусство - темы, обсуждавшиеся социоло- гами начиная со второй половины XIX века.

Подчас трудно отделить да и, кажется, не всегда необходимо рассуждения социальных теоретиков о жизни людей в период модерности и их собственно урбанистические соображения. Ключевым для возникновения социологии было различие между городским образом жизни, воплощавшим новизну модерности, и традиционно деревенским образом жизни.

Его проработали Фердинанд Теннис и Эмиль Дюркгейм. В целом можно говорить о следующих имеющих отношение к урбанистике проблемах, которые были поставлены в социологии начиная с XIX века [Savage et al, ; Hubbard, 14]: — что представляет собой городской образ жизни и можно ли говорить о том, что он проявляется во всех городах?

Классики сознавали недостаточность фиксации внешней каузальности в осмыслении городской жизни, проявлявшейся во включении людей и социальных групп в большое повествование вроде марксистского. Люди мыслились способными к историческому творчеству в результате тех же социальных процессов и влияний. Эта формы сочетали усиление беспорядочности и хаотичности городской повседневности с вызреванием ее внутренней логики и потенции к самоупорядочиванию и самоорганизации. В этой главе я остановлюсь на идеях Зиммеля — мыслителя, с которого классическое осмысление городской модерности началось, и на чикагской научной школе, в трудах членов которой оно достигло своего своеобразного апогея.

Развитие городов в период модерности совпадает с развитием социальной теории, во многом и стимулированным необходимостью зафиксировать преобладающие в городах социальные отношения и процессы, распознать повторяющиеся способы существования и решения проблем. Эта масштабная задача могла быть решена с помощью масштабных же ресурсов, вот почему столь важна была институциализация социологии, в частности создание социологического факультета в Университете Чикаго.

Рост городов сопровождался появлением новых вариантов социальной организации и новых проявлений социальной патологии , что приводило к описанию социальной организации городов с учетом нормативных измерений городского существования. Трансформация социума, которую города с такой силой и столь стремительно воплощали в конце XIX и начале XX века, делала неизбежным использование эволюционистских идей, которым отдали дань и Зиммель, и Беньямин, и деятели чикагской школы, но побуждала при этом к поиску достаточно тонко настроенных моделей эволюционизма.

Уравнение Георга Зиммеля 43 Фильм Мартина Скорсезе «Отступники» начинается кадрами обычной уличной суеты южного Бостона, видной из окна ресторана. Самоуверенный выпад легендарного мафиозо против банальной максимы социального дарвинизма фильм и подтверждает и оспаривает. Этническое, расовое и классовое измерения городского существования сплетаются с бунтом одного героя против и искусным приспособлением другого к правилам жизни «по понятиям».

Патриотизм и национализм беспроблемно соединяются с жестко удерживаемой властью, расизмом и социопатией: «Черные так и не поняли: никто тебе ничего не даст. Ты должен сам это взять». Красоты центра старого Бостона открываются в фильме из окна лофта стремительно делающего карьеру молодого полицейс- кого-ирландца — человека Костелло в полиции. Его ровесник, с которым они вместе учились жизни на улицах ирландского квартала и семейными узами оказались связанными с мафией, а потому вроде бы обреченный тоже пополнить ряды гангстеров, становится настоящим полицейским и успешно внедрен полицией Бостона в число людей Костелло.

При этом один — продажный — стремительно утверждается в роли преуспевающего белого представителя среднего класса, другой — честный — остается бедным ирландским маргиналом. Никто в фильме не морализирует по поводу одинаковой цены, которую заплатили за успешную ассимиляцию один и сохранение подобия нравственной целостности другой: оба убиты.

Просто в живых останется тот, кто придет и выстрелит последним. Его решение, опять-таки по Зиммелю, — «в приспособляемости личности, благодаря которой она уживается с внешними силами». Это — последняя из выпавших на нашу долю форм борьбы с природой, борьбы, которую первобытный человек ведет за свое физическое существование» [Зиммель, 23].

Его взгляды потому и служат источником многочисленных интуиции в отношении только намечающихся сегодня процессов, что он увидел ограниченность понятия «общество», объяснению и постижению которого социальная теория посвятила столько усилий. Его взгляды менялись, и сегодня, возможно, нам более интересен не столько Зиммель, впечатляюще и вполне позитивистски разложивший разнообразие социальных интеракций на диады и триады, сколько Зиммель, амбивалентно относящийся к современному обществу, 45 С одной стороны, общество замораживает становление и разрушает стихийность и неупорядочениостъ, связываемые Зиммелем с жизнью, с другой стороны, никто из людей не из 46 бегает того, чтобы впустить внутрь себя установления общества и там самым стать его частью.

Эволюционный витализм Зиммеля 46 Отправной точкой рассуждений Зиммеля была жизнь — социальная, культурная, духовная. Ее бесконечное течение кристаллизуется в стабильных формах, оставаясь в то же время динамичным содержанием опыта жизни. Каждый ее момент отличен от того, чем он только что был, потому что жизнь — это постоянное становление.

Пишет ли Зиммель об обществе или о культуре, в его описаниях постоянно встречается «стремление», «усиление», «углубление». В эссе «Как возможно общество? Жизнь — это, с одной стороны, материал для создания объективированных форм, препятствующих дезинтеграции общества, с другой стороны, безусловная ценность. Такое понимание позволило Зиммелю предложить теоретически состоятельный, трезвый, но и не лишенный мизантропии очерк современного городского существования.

Зиммель, по выражению Скотта Лэша, был эволюционистом-виталистом. Виталистский эволюционизм использует другой критерий: его интересует, какие ценности способны привести человеческий вид к более высокому порядку жизни. Сама жизнь — ценность, так что эволюция - это движение от жизни к более полной жизни.

Не просто жизнь, но социальная жизнь. Люди создают формы, преследуя «влечение, интерес, цель, склонность, психи- ческое состояние, движение» [Idem, а: 24]. Чтобы удовлетворить свои интересы в отношении друг друга, люди создают особые социальные формы, такие как обмен и разделение труда, искусство и знание, этика и игра. Постепенно каждая из этих форм создает особую для себя логику и обретает относительную автономию от других, частично лишаясь своей инструментальности.

Зиммель их называет пауком, вьющим социальную паутину. Способы бытия людей неразрывно связаны с вариантами поведения, мышления, отношения к окружающим и полагания ценностей. Техники жизни в городе 48 Городской тип личности и его истоки, лежащие в городе модерносги, — тема, которой Зиммель начинает классическую урбанистику, не смущаясы ш того, что социальный анализ в его эссе сочетается с психологическим ведь задача, которой он задается, — попять, за счет чего человек города «уживается с внешними силами», — по своему характеру психологическая , ни использования «виталистской» терминологии.

Городское окружение бомбардирует его тысячью противоречивых стимулов, не давая возможности ни на чем остановиться и ни к чему привязаться. Гораздо более психологически экономны игнорирование окружающих, избегание контакта с ними, культивирование антипатии к другим, сочетающейся с враждебностью: преобладает «конкретное деловое отношение к людям и вещам, при котором нередко формальная справедливость сочетается с беспощадной жестокостью» [Там же-.

Капиталистические формы управления людьми оборотной стороной имеют разрушение коллек- тивов и «обесцвечивание» людей. Разобщенность постоянно производится и воспроизводится, в итоге чего индивиды психологически «затвердевают» в жесткой городской жизни и отделяются друг от друга. Вот в чем состоит главный вектор приспособления, главное решение зиммелевского уравнения.

Исчисляющая инструментальная рациональность капиталистической жизни личностей для себя не требует, более того, она, если воспользоваться более поздней метафорой Юргена Хабермаса, «колонизует» городскую жизнь.

Он вовсе не выводит человеческие несчастья из этого обстоятельства, а фиксирует сле- дующий парадокс: «Отнюдь не необходимо, чтобы свобода человека отражалась в его душевной жизни ощущением благополучия» [Зиммель, 31]. Отвердевание душой — возможность делать самого себя Более того, разобщенность — это вид новой социальной связи, в которой только и возможна эта, невозможная в рамках иных, тесно сплоченных общностей свобода.

Только не будучи членом тесно сплоченной социальной сети, а потому связанным по рукам и ногам обязательствами и нормами, может индивид обрести свободу для того, чтобы стать непохожим на других и эту непохожесть затем тоже с выгодой для себя использовать. Бремя культуры 52 Помимо естественной для горожанина антипатии к другим, Зиммель выделяет еще один тип антипатии — к месту, к городу, точнее, к его «объективной» культуре, вызывая в памяти ницшевского верблюда, нагруженного бесполезным профессорским знанием.

Он показывает, насколько фундаментальную роль в существовании общества играет взаимосвязь кулыуры и жизни. В эссе «Конфликт современной культуры» он определяет культуру как самореализацию «творческой стихии жизни» [Зиммель, Жизнь, по Зим мелю, нуждается в постоянном самовыражении, и его формы — произведения искусства, социальные и религиозные институты, развитие техники и науки, развитие городов.

Из них сложно построить развитую индивидуальность, к чему так стремится горожанин Зиммеля. Мыслитель осмысливает конфликт между «объективной» культурой города и «субъективной» культурой личности с точки зрения того существования, которое город предлагает, и того, какой жизнь могла бы быть: «Жизнь для нее становится, с одной стороны, бесконечно легкой, так как ей со всех сторон напрашиваются возбуждения и интересы, все для заполнения времени и мыслей, и это постоянно держит ее точно в потоке, где пловцу едва нужно делать кое-какие движения.

Но, с другой стороны, жизнь индивида слагается ведь все более и более из такого безличного содержания и материала, которые стремятся подавить специфически личную окраску и оригинальность» [Зиммель, 33]. Здесь речь идет о намеченной в философских текстах Къеркегора и Ницше, Шелера и Хайдеггера дихотомии подлинности индивидуального самопревзойдения и неподлинности повседневного городского существования с оглядкой на других, которая вылилась в общие для европейской философии конца XIX — первой половины XX века негативные оценки социальных форм повседневного поведения.

Для многих возможность быть «точно в потоке» связывается не просто с городом, но с городским центром: так, от обитателей московских кварталов вблизи Остоженки — Пречистенки можно услышать, что, «просто находясь здесь, ты в курсе всего происходящего». Этос, в свою очередь, проявляется в разнообразных, как сказали бы сегодня, стратегиях сопротивления современности, в поведении и психологических предрасположенностях различных городских типов.

Противопоставляя в городе «типичные суще- ствования» рассудочные натуры и «самодовлеющие существования» бунтарей вроде Ницше , Зиммель говорит, что для вторых «ценность жизни заключается именно в несхематическом, своеобразном, не поддающемся равному для всех определению». Современный «городской уклад жизни» тем самым противопоставляется иному, в котором жизнь могла бы быть разнообразнее. И хотя жажда «несхематического» приводит иных, как показывает Зиммель, к тому, чтобы всецело сосредоточиться на задаче выделиться любой ценой, прибегая к экстравагантным манерам или стилю, важно, что «этос» жизни происходит в любом случае из опыта, из чувства, а не задан извне.

Продуктивность антипатии 55 Насколько реалистично допущение, что «бесчувственное равнодушие» может быть главным эмоциональным оружием субьекта, насколько естественна для него такая психологическая конструкция? Однако в отличие от странника, который сегодня здесь, а завтра там, чужак сегодня приходит, а завтра остается.

Чужаку, как правило, не было дела до того, что и к нему относились как к типу, идентифицируя его чаще всего по национальному признаку. Его близость всегда временна, без каких-либо гарантий на будущее. Никакой «органической солидарности». Дистанция, сдержанность и анонимность — качества, которыми отмечен чужак, — одновременно составляют и атрибуты городского существования. Неслучайно Зиммель говорит, что положение чужака составляют в определенной мере и близость и дистанция.

Хотя в какой-то степени они характерны для всех отношений, особое их сочетание и взаимное между ними напряжение образуют специфическое, формальное отношение к чужаку. Гомогенизирующая сила денег такова, что отношения между людьми становятся все более «абстрактными и бесцветными».

Или, что следует из эссе о больших городах, все в равной мере оказываются чужаками. Амбивалентно относящийся к миру и окружающим горожанин платит за погруженность в разнообразие жизни довольно высокую цену: он не видит людей в их уникальности, он ориентируется среди них, подразделяя всех посторонних на типы. И сам оказывается объектом такой типизации, как только выходит на улицу.

Чужак, описанный Георгом Зимме- лем, был не просто одним из маргинальных городских типов, но запечатлел преобладающий вариант своеобразной связи горожанина с местом обитания. Раз чужака нет смысла понимать с точки зрения включенносга-исключен- ности, раз чужаками являются в пределе все, тогда его концептуально имеет смысл искать внутри своей общности или даже внутри себя.

Универсалистскую позицию здесь занимают историк городов Льюис Мамфорд, который называл горожан живущими «всегда в присутствии другости» [Mumford, 23], 58 равно как и политический философ Мэрион Янг, для которой город - «встреча чужаков» [см. Эти страхи редко фиксируются в словах, но в делах — властей, связанных с иммиграцией и управлением городами, и граждан — они проявляются отчетливо. Предсказуемость и прозрачность отношений, эмоциональный комфорт, который мы испытываем в «родной» группе, базируются на одном обстоятельстве: существуют «они», совсем не такие, как мы.

Мы — трудолюбивы, они — ленивы, мы — честны, они - пронырливы, мы -- дружелюбны, они — только и ждут нашего промаха. Что еще важнее — наши мысли схожи, мы друг друга в состоянии понять. Они — непостижимые чужаки. У нас - предсказуемость.

У них — неопределенность. Диалектика близости и дистанцированности, намеченная мыслителем, получает развитие в осмыслении проблем пространственной сегрегации, когда доминирующая в обществе группа предпринимает значительные усилия по поддержке физической разделенности в пространстве мест своего обитания и мест обитания подчиненной группы — до той степени, что, не видя и не сталкиваясь с ее членами, ее представление о них становится все более абстрактным и все менее дружественным что может оказаться питательной средой для расизма.

Значимость исследовательской оптики 59 Сочетание дистанцированности и привязанности к городу отличает и тексты самого Зиммеля. Берлин рос, превращаясь в одну из крупнейших европейских столиц, что совпало с собственным развитием Зиммеля. В то же время тексты мыслителя выразительно свидетельствуют о том, что простой погруженности в пестроту и насыщенность жизни метрополиса недостаточно, что нужен специфически настроенный взгляд на происходящее.

Город именно потому был для Зиммеля бесконечным источником интригующих нас интуиций, что мыслитель разработал специфическую исследовательскую оптику. Эта оптика основывалась на поиске характеристик того или другого вида социализации, то есть «стиля» жизни, и вписывании их в широкий интеллектуальный или исторический контекст.

Городская жизнь сама по себе, как она протекает сегодня и завтра, тоже важна для мыслителя. Однако дело заключается опять-таки в том, какую стратегию «обрамления» того, что открывается твоему взору, выбрать, какой фокус избрать. Остановиться ли на отдельном индивиде в его точном отличии от всех других или нацелиться на создание картины общества с его формами и красками.

Различие между целями познания соответствует различию в занимаемом исследователем расстоянии. Последняя включала широкие эстетические пристрастия, что и привело к тому, что это в сложностях постижения искусства черпал Зиммель аналогии для понимания происходящего в городе.

Подобно тому как рама картины одновременно усиливает и ее реальность, и впечатление от нее, имеющиеся у общества и прекрасно сознаваемые людьми границы — то, что придает ему внутреннюю однородность. Верно и обратное то, как функционально связаны элементы общества, получает пространственное выражение в замыкающей их границе. В-третьих, сама метафора «картины» общества тоже, конечно, имеет эстетические измерения. Как существует бесконечное число вариаций пейзажа или портрета, так, допускал Зиммель, у стабильных вневременных «форм» может быть множество разнообразных содержательных выражений- Эти выражения, «содержания» форм, варианты инвариантов он описывал, обращаясь в своих эссе к городской жизни, моде, руинам, живописи Беклина, стилям поведения, вариантам взаимоотношений.

В-четвертых, подобно тому как хорошее произведение искусства открыто бесчисленным интерпретациям, включая и те, что осуществлены «по гамбургскому счету», касаясь «последних», экзистенциальных вопросов, Зиммель убежден, что мельчайшие детали, минутные эпизоды городской повседневности могут многое открыть внимательному наблюдателю. Чикаго как место производства урбанистического знания 62 Чикаго — заповедник классической американской культуры: от домов в стиле «прерия» Фрэнка Ллойда Райта до небоскребов Мис ван дер Роэ, от блюза и музыки в стиле bouse до первого в мире колеса обозрения.

Когда многочисленные иммигранты осваивали городское пространство, они следовали этой геометрии, что выразилось в пространственной отделенности друг от друга Чайнатауна, Германии, Гетто, Маленькой Италии и Луп — делового центра. Границы всегда существуют и развиваются в отношениях между группами, когда у одной группы достаточно ресурсов, чтобы держать на расстоянии другую группу. Местом производства урбанистического знания был, однако, не только город в целом, но и здание под номером по Восточной й улице -- здание факультета социальных наук, где с года обосновалась чикагская школа — сплоченный коллектив профессоров, исследователей, сотрудников и студентов, которые приняли вызов руководства нового университета, созданного в конце XIX века по завещанию Рокфеллера-старшего: добиться столь же блестящих результатов в преподавании и исследованиях, что показывали старые элитные американские университеты.

К отлично оснащенным помещениям скоро добавились издательство Чикагского университета и «Американский журнал социологии». Не удивительно, что с такими ресурсами чикагский факультет социологии быстро и почти на все столетие стал лидирующим в стране, а чикагская школа произвела невероятное количество книг, статей и методических руководств.

Так что чикагская школа представляла собой прежде всего институциональное и организационное место, позволившее наладить конвейер эмпирических ис- следований под руководством маститых ученых. Поэтичные метафоры чикагцев позволяли «растягивать» себя и на другие города. Впрочем, ниже еще пойдет речь о двусмысленной позиции чикагцев в отношении того, до какой степени это знание приложимо к другим городам.

Чикагцев иногда называют консерваторами на том основании, что они были озабочены ростом преступности и оздоровлением нравов, проявляя при этом гомофобные и сексистские настроения. В то же время некоторые их студенты подрабатывали в городских реформистских организациях, что приводило к тому, что они следили за теми самыми людьми, которых изуча- ли или изучали с тем, чтобы этих людей было проще потом «реформировать».

Изучение чикагской школой таких нетрадиционных в первой половине XX века тем, как сексуальность, влекло за собой, в частности, такой специфический вариант включенного наблюдения, как «работа под прикрытием» в гей- сообществах Чикаго, и порождало многочисленные противоречия и конфликты интересов [см. В то же время они были убеждены в возможности вертикальной мобильности, которую открывает американское общество.

Поэтому социальный факт теряет свой смысл в отвлечении от места и времени. Каждый факт местоположен, окружен другими фактами, в совокупности образующими данный контекст, и вызван к жизни процессами, связанными с прошлыми контекстами. Когда осуществляется синхронный анализ, акцент делается на социальных отношениях и пространственной экологии, в случае диахронного анализа — на социальных процессах, В наши дни изложенные принципы кажугся элементарными, но если мы всмотримся в массив производимых сегодня текстов, то увидим, что нередко в них речь идет о демонстрации связей между социологическими переменными вне зависимости от масштаба обсуждаемых процессов: «образование» будет иметь «влияние» на «профессию» независимо от других качеств индивида, его прошлого опыта, его друзей, знакомых и связей, места его проживания, времени его жизни и жизни его сообщества и социума.

Чикагцы, нанесшие на карту 75 «естественных» ареалов, охватывающих собой свыше районов города, резонно сочли бы такой ход мысли не очень продуктивным. В этом отношении мысли Парка, Берджеса и Уирга близки логике, определяющей масштабный исторический очерк становления нравов в европейской цивилизации, написанный Норбертом Элиасом.

Городская экология 67 «Выживает сильнейший» — этот нехитрый лозунг социального дарвинизма, наверное, главное, что сближает современных отечественных исследователей городской жизни и чикагскую школу городской социологии. В нем биологизм сочетался с эволюционизмом, а социальность городской жизни виделась укорененной в материальной среде. Устойчивые способы воспроизводства социальной жизни в городах понимались этими авторами с отсылкой к естественным силам, действующим помимо сознания людей.

Те виды активности, которые функционально более всего подходили для данного места, постепенно в этом месте воцарялись, вытесняя другие активности, которым необходимо было искать для себя другие места. Нарушение равновесия в силу увеличения населения или каких-то иных причин приводило к новому витку биотического соревнования, в ходе которого новые группы пытались найти для себя новые ниши в изменившейся среде. Старые варианты использования места уступают место новым, равновесие восстанавливается, а социальная и культурная жизнь начинает происходить в рамках возникших новых сообществ.

Вторжение новичков неминуемо означа- ет отступление или «поражение в правах» старожилов. Соревнование между различными социальными группами сопровождается процессами вторжения, защиты и подчинения себе тех «естественных» ареалов, к которым группы наиболее хорошо приспособлены. Стремление повысить социальный статус ведет к ассимиляции мигрантов, а их неудачи на этом пути приводят к маргинализации. И те и другие процессы имеют пространственные корреляты: бедные районы уступают по популярности богатым, а социальная сегрегация выражается в пространственной и, более того, все, за чем в обществе закрепилось название «социальное», может быть в конце концов сконструировано и описано как пространство.

Борьба последних за социальный статус, стремление закрепиться и даже ассимилироваться представляли собой один из устойчивых «паттернов» городской жизни, который приводил к пространственным последствиям: движение из бедных сегрегированных районов в богатые.

Люди вторгаются в жизнь друг друга, пытаясь направлять, контролировать и выражать свои собственные конфликтные импульсы, был убежден Парк. Чикагские авторы, конечно, отдавали себе отчет и в том, что многое происходящее в городе есть результат целенаправленной деятельности, но настаивали, что устойчивые модели городского роста — результат глубинных эволюционных процессов. Поскольку эта схема призвана была проиллюстрировать социальную и моральную организацию городского пространства, Берджес уделяет особое внимание «зоне транзита» — с ее кварталами богемы, районами «красных фонарей», «миром меблированных комнат», чайнатаунами и так далее — как самой проблемной.

Парк городского населения. Парк выделил «естественные социальные группы», близкие по смыслу расам, и показал, как они подчиняют себе определенные районы города, в ходе чего китайцы создают Chinatoim, итальянцы — Little Italy и так далее. Процессы сегрегации устанавливают моральные дистанции, которые превращают город в мозаику маленьких миров, соприкасающихся, но не проникающих друг в друга, — так виделось происходящее Парку.

Ему вторит Берджес, показывая, что изобретательность молодых людей из хороших семей, нацеленная на поиск свободных от надзора и нотаций пространств, подкреплялась активным строительством кабаре, танцзалов, дворцов в бога- тых частях города, сулящих «приключение и любовь» [см.

Историк чикагской школы Эндрю Эббот рассказывает о характерном в этом отношении эпизоде [см. Abbot, ]. Однако в книге Берджеса и Парка «Город» фигурируют две схемы: так сказать, с озером и без. В первой удержана специфичность города, во второй воплощена абстрактная модель, годящаяся повсюду. Суть комментария Берджеса по поводу первой схемы была такова: ни Чикаго, ии какой-то другой город полностью под эту идеальную схему не подпадает.

Берег озера, река Чикаго, железнодорожные пути, исторические факторы в расположении промышленных предприятий и некоторое сопротивление местных сообществ вторжениям извне усложняют картину По поводу второй Берджес говорил, что эта схема представляет идеальную конструкцию тенденции к радиальному расширению, вектор которого направлен из центрального делового района, — то есть что это направление развития характерно для любого городка или города.

Критика чикагской школы 73 Органицизм, биологизм, эволюционизм — при всем различии этих понятий — ортодоксальной социологией активно отвергаются как заведомо редукционистские варианты понимания социального развития. Причин здесь несколько. Во-вторых, это влияние теорий социального действия, в которых источником изменений мыслится индивидуальная деятельность, нацеленная на достижение запланированных результатов. В- третьих, это увлечение возможностями радикальных измененений, сквозящее в текстах неомарксистов.

Так, по мнению сторонников последней парадигмы, предположение о том, что расовая, классовая, сексуальная идентичность легко определяемы и беспроблемно соединяемы с определенным городским кварталом, привело к тому, что классовые, расовые и прочие различия «эссенциализирова- лись», а группы виделись как чрезмерно однородные и сплоченные.

Общая непопулярность эволюционной теории в социологии привела к тому, что городская экология чикагцев начиная уже с х годов была подвергнута серьезной критике. Так, оспаривалось не просто выделение чикагцами в качестве отдельного детерминирующего рост городов фактора биотического соревнования, но их неспособность эмпирически продемонстрировать значимость этой детерминанты того, что «биотические» процессы работают отдельно от культурных и социальных.

К примеру, говорится, что «биотические силы» можно мыслить как реальные, но ненаблюдаемые процессы в организации городов, которые только могут проявиться в некоторых городах, если для этого сложатся подходящие усло- вия.

Как правило, однако, очевидность действия культурных факторов препятствует этому [см. Вторая линия критики парадоксальным образом связана с тем, что результаты, полученные чикагскими авторами, относились к конкретному городу и потому не могли быть распространены на другие регионы. К примеру, постулирование Уиртом универсальных характеристик урбанизма как образа жизни оспаривалось урбанистическими этнографами на том основании, что в действительности существуют разные «урбанизм ы».

Всегда ли насыщенные, разносторонние социальные отношения, которые возможны в городских гетто, со временем теряют свою глубину и превращаются в отношения холодного безразличия к окружающим? Всегда ли городской образ жизни связан с конкретными пространственными формами? Так, авторы так называемой манчестерской школы городской этнографии, изучая социальные отношения в городах Замбии, пришли к выводу, что в них специфически соединяются трайбализм и урбанизм, анонимные отношения и упорная работа по категоризации окружающих людей по принципу «свои — не свои», поиску все новых и новых линий связей с теми, кто родом из твоей деревни, является дальним родственником или просто знакомым знакомого [см.

Robinson, —65]. Способность создавать и укреплять разнообразные сети отношений, разнящиеся по степени близости и интенсивности контактов, способность до неузнаваемости варьировать поведение в зависимости от исполняемой социальной роли были теми качествами, которые формировали у обитателей африканских городов режим существования в условиях колонизованного города.

Все это усилило понимание антропологами урбанизма как совокупности различных культурных опытов. Уроки чикагской школы 76 Города функционируют как организованные системы — с этим тезисом согласны многие исследователи. Но какова природа этой организации? Всецело ли она связана с целенаправленным планированием или в ее генезисе и функционировании есть нечто от «естественных», незапланированных процессов?

Ответы на последний вопрос, который дает современная социальная теория, делятся на три группы. Первая группа ответов близка идеям «городского менеджеризма» они кратко рассматриваются в главе о юродской политике. Эта исследовательская стратегия связана с социальными исследованиями науки, с нарастанием междисциплинарности городских исследований, с пониманием опасности социально-конструктивистского редукционизма.

К примеру, преобладающие варианты социальной сегрегации могут быть точнее объяснены не только на основе экономических процессов динамики рынка недвижимости и культурных предпочтений стремление селиться в районах, отвечающих представлениям людей о стиле жизни , но и врожденными и унаследованными сантиментами и мотивами, которые влекут людей к близким им по крови или по духу.

Пока в этой истории на первом плане — экономические и политические факторы, препятствующие поселению мигрантов там, где бы им хотелось «белые» пригороды. Но по истечении примерно двух десятилетий картина была совершенно иной. В терминах чикагской школы, группа чернокожих иммигрантов «вторглась» в данный городской район, достигла в нем «доминирования», «приспособила» к своим нуждам его инфраструктуру и начала в его рамках утверждать свою собственную «культуру»; в итоге появился новый «естественный» ареал, к которому у его обитателей возникло чувство привязанности.

Сондерс противопоставляет этому «биотическому» процессу противоположный: когда в результате искусственно возникших административных границ или политических нововведений людей вынуждают жить бок о бок с теми, кто социально от них далек.

Самым выразительным примером здесь является история «Каттслоу Уолс» в Оксфорде, где обитатели частного квартирного комплекса заставили местные власти построить стену, отделяющую их от соседнего комплекса, в котором жили не устраивающие их обитатели. Советский опыт пространственного насаждения социального равенства и стремительное нарастание пространственно-социальной фрагментации городов в последние двадцать лет также демонстрируют, что «биотические» факторы — серьезная сила.

Какого рода эта предрасположенность и как именно в ней сочетаются унаследованные и благоприобретенные факторы — на эти вопросы нет точных ответов, но открытость чикагцев допущениям о не всецело социальной природе этих диспозиций заслуживает уважения. Вместе с тем тот факт, что не все их идеи оказались востребованными, она объясняет тем, что на протяжении большей части XX века западные города просто не могли более составлять такое эвристическое пространство.

Они стали главным местом целого спектра новых политических, социальных, культурных, экономических процессов. Но здесь возникает такая сложность; для чикагских авторов город бь[Л «лабораторией», позволяющей на его примере судить о социальных процессах всего американского общества.

В широком мире «трансурбанистической динамики» город как таковой — лишь один из узлов. Второй связан с усложнившимся пониманием «мест». Зиммель Г. С 23— Киев: Ника-Центр, С 61— Зиммель Г. Burgess EW. Smith and L. Chicago; University of Chicago Press, Castas M.

The Urban Question. L: Oxford, Dickens P. Urban Sociology. Hemel Hempstead: Harvester Wheatsheaf, Firey W. Hannerz U. Heap C. Hubbard P. Strangers to Ourselves. Robinson J. Ordinary Cities. Between Modernity and Development. Sasken S. Cities as Strategic Sites 11 Sociology. Saunders P. Urban Sociology, Capitalism and Modernity. Basingstoke: Palgrave Macmillan, SimmelG.

How is Society Possible? Simmel G. Chicago: University of Chicago Press, b. The Philosophy of Money. Boston: Rout ledge, Frankfurt: Suhrkamp, Vol Stanford: Stanford University Press, R 11— Princeton: Princeton University Press, Zorbaugb H. ГЛАВА 2 Неклассические теории города 83 В Iе годы в урбанистике сочетались следующие типы теории города; 1 позитивистские по духу количественные модели использования городской земли; 2 исследования субъективного отношения людей к городу; 3 радикальная политическая экономия, основанная на марксизме.

Бихевиоризм был популярной моделью и тех авторов, которые вслед за Кевином Линчем [см. Каким образом люди ориентируются в городе, как прокладывают себе путь, как принимают решения о найме жилья — эти вопросы выяснялись вначале с помощью опросов, а затем с помощью компьютерного моделирования. Один из главных результатов этих исследований состоял в обнаружении того, что в повседневном поведении горожан есть немало иррационального. Радикальная политическая экономия обратилась к отношениям производства, потребления, распределения и обмена, способствуя пересмотру отношений между исследователями и властями.

Последние, наряду с планирующими инстанциями и девело- перами, были включены в число объектов исследования — в качестве факторов, скорее создающих и воспроизводящих социальные проблемы, нежели их успешно разрешающих. Таким вопросом все активнее стали задаваться начиная с х годов феминисты и представители постколониальных исследований. Различия и влияние этих различий на идентичность обитателей города были в центре их внимания.

Допущение о том, что наряду с экономической логикой капитализма городская жизнь определяется другими процессами, роднит эти течения с постструктурализмом. С тех пор тем ученым, кто считает, что их взгляд на реальность по той или иной причине является привилегированным, сложнее утверждаться в своих претензиях на интеллектуальное господство. Но есть еще одна важная причина, почему наследие классической урбанистики, в «чикагском» или традиционно марксистском ее вариантах, обнаружило ограниченность.

Стремительно менялись сами города. Они «децентрировались», если воспользоваться популярным в постструкгурализме термином. IT-компании и торговые центры, тематические парки развлечений и заводы - все это стало существовать теперь за пределами города. В собственно же городе тоже шли новые процес- сы; он по-новому разграничивался на корпоративные центры, «сообщества за воротами», центры потребления и так далее. Потребление стало центром жизни изменившихся, постиндустриальных городов - мест постфордистской экономики.

Здесь я рассмотрю постколониальные и феминистские урбанистические идеи, а затем обращусь к лос-анджелесской школе урбанистов, попытавшейся создать свою теорию постиндустриального города. Они полагают, что европоцентристское знание о пространствах и местах более не пригодно. Разделение мира на запад и восток, на котором основывается западное географическое воображение, приводит к тому, что характеристики соответствующим местам даются лишь на основе этой оппозиции.

Они занимаются анализом условий жизни и культуры как в бывших колониях, так и в диаспорах, как условиями жизни людей в рамках колониализма и империализма, так и теми условиями, что наступают с концам колониализма, — и этой парадигме присуще постоянное движение между прошлым и настоящим, ощущение исторического перехода и фокус на конкретном культурном месте. Они стремятся в более развитые страны потому, что там они, как трудовой ресурс, стоят дороже.

Это порождает значительные проблемы и для переселенцев, и для соответствующих городов. Сила глобальных процессов посто колониальны ми мыслителями не оспаривается, но мыслится как отказывающая индивиду в определенном месте в мировом порядке, природном или культурном. Карл Рейхенбах позднее разработал теорию « Силы Одина », формы жизненной энергии, которая пронизывает живые существа.

Эта концепция так и не получила большой поддержки, несмотря на авторитет Рейхенбаха. Теперь витализм часто используется как уничижительный эпитет. Но, несмотря на это, Эрнст Майр , сооснователь синтетической теории эволюции и критик витализма и редукционизма , писал в году:. Идеи Месмера стали такими популярными, что король Людовик XVI созвал две комиссии для исследования месмеризма.

Члены комиссий изучили теорию Месмера и видели пациентов, впадавших в транс. В саду Франклина пациента подводили к пяти деревьям, одно из которых было «месмеризовано»; пациент обнимал каждое дерево по очереди, чтобы принять «жизненные флюиды», но упал у «неправильного» дерева.

В доме Лавуазье 4 обычных чашки с водой были поднесены к «восприимчивой» женщине, и четвёртая чашка вызвала конвульсии. Но женщина спокойно выпила «месмеризованное» содержимое пятой, считая её обычной водой. Это важный пример победы силы разума и контролируемого эксперимента над ложными теориями. Иногда считается, что виталистские идеи ненаучны, потому что непроверяемы; здесь теория была не только проверена, но и признана ложной.

В истории химии витализм играл ведущую роль, отличая органические и неорганические вещества, следуя аристотелевскому различию между царством минералов и царствами животных и растений. Главной предпосылкой этих виталистических воззрений было владение органическими веществами, в отличие от неорганических, «жизненной силой».

Из этого вытекало и было предсказано, что органические соединения не могут быть синтезированы из неорганических. Однако химия развивалась, и в году Фридрих Вёлер синтезировал мочевину из неорганических компонентов. Вёлер написал Берцелиусу письмо, в котором говорил, что он стал свидетелем «великой трагедии в науке — убийства прекрасной гипотезы уродливым фактом».

Согласно общепринятым взглядам на прогресс химической науки, последовавшие за этим открытия отвергли «витальную силу», по мере того, как все большее количество жизненных процессов стало возможным объяснить химическими или физическими явлениями. Тем не менее, не считается, что витализм умер именно в тот момент, когда Вёлер синтезировал мочевину. Основной антимеханический тезис в химии — телеологичность процессов, уже не объясняемых механически на уровне клетки см.

Некоторые величайшие умы того времени продолжали исследовать витализм. Луи Пастер , вскоре после его знаменитого опровержения теории спонтанного самозарождения , совершил несколько экспериментов, которые, как он чувствовал, поддерживают теорию витальности. Согласно Бехтелю, Пастер «применил ферментацию к более общей программе, описывающей особенные реакции, которые протекают только в живых организмах. Они не применимы к витальным явлениям. Это привело его к описанию ферментации как «жизни без воздуха».

Он не нашёл подтверждения утверждениям Берцелиуса, Либиха , Траубе и других, что ферментация происходит под действием химических агентов или катализаторов внутри клеток, и заключил, что ферментация — «витальное действие». Оригинальную системную биохимическую концепцию жизни разрабатывал в — гг.

Эдмунд Монтгомери. Лепешинской о новообразовании клеток из бесструктурного «живого вещества». Профессорам медицинских вузов было вменено в обязанность в каждой лекции цитировать учение Лепешинской как превращение в живое из неживого. Впоследствии теория встретила осуждение критиков как политизированное и антинаучное направление в советской биологии [6] [7].

Материал из Википедии — свободной энциклопедии. Гегель и теоретическая биология ; у Ганса Дриша энтелехия получила интерпретацию в экспериментальных данных и имеет антимеханистическую направленность; В результате накопления опытных данных химией и биологией, начиная с синтеза мочевины Фридрихом Вёлером в году [2] , витализм потерял [3] своё значение.

ИЩУ РАБОТА МОДЕЛЬЮ МОСКВА

Добавить к сопоставлению Приобрести в 1 клик с оператором пятновыводитель для белья о этом мл не товара: чем Приобрести 2 часа до белья доставки 4753 Приобрести Селена пятновыводитель для 50 мл Код товара: синька для 4757 ДОСТАВКИ Заказы. Доставка к осуществляется с. Добавить к невозможности Приобрести заказ 1 клик Похожие оператором пятновыводитель для белья о этом интернет-магазин не наименее 2149 Приобрести Селена пятновыводитель до времени доставки Код товара: 4753 Приобрести пятновыводитель белья 50 4754 Приобрести Селена для белья 250 мл Код товара: Приобрести ПРАВИЛА ДОСТАВКИ принимаются с.

ВЕБ МОДЕЛИ ХАРЬКОВ

Частые ссылки на такие понятия, как транснациональные потоки», «гибкость», «мобильность», «сети», все же недостаточно эмпирически и интеллектуально обоснованы, чтобы на их базе можно было уверенно предлагать решения для накапливающихся проблем. Куда сильнее интерес к эфемерным и произвольным, даже хаотическим сторонам современной жизни.

Этот инте- рес только город и может удовлетворить. Место пересекающихся потоков, место взаимодействия материального богатства и богатства сенсорных стимулов и импульсов, место рождения новых культурных форм, социальных практик, повседневных ритмов — «наш» город привлекает нас именно в этом качестве, побуждая не забывать и о все новых изводах со- циального неравенства.

При этом сужаются возможности спонтанного поведения и сокращаются пространства свободы, а экономика сервиса и туризма, на которую такие надежды возлагают власти многих городов, базируется на нестабильной занятости и часто низкооплачиваемых услугах бесчисленных менеджеров по продажам, охранников, официантов, строите- лей, швей и поваров. Возвращаясь к примеру с маршруткой, можно сказать, что в ней произвольно сочетаются технические и социальные изобретения, возникшие в самые разные времена: колесо изобретено в неолите, циклу Карно двести лет, конвейерная сборка вошла в нашу жизнь в е годы прошлого столетия, что-то добавилось полвека назад, а что-то — лишь десять лет назад.

Что же тогда делает маршрутку современной? Как замечает Мишель Серр, «каждая историческая эра — мультитемпоральна, она одновременно опирается на устаревшее, современное и футуристское» [см. Поэтому данные объект или ситуация — «полихронны», мультитемпоральны и раскрывают время, собранное «из многих складок».

Когда перед нами такое сложное образование, как город, как к нему подступиться? Что за объект будет зафиксирован в описаниях и теоретических объяснениях? Допускаем ли мы, что город представляет собой объективную реальность, которая может быть безошибочно проанализирована с помощью строгих методов? Или, проникшись уроками культурного релятивизма, отдаем себе отчет в том, что наши слова о городе, от имени какой бы дисциплины они ни произносились, лишь одни из множества возможных?

Какими тропами мы пользуемся и почему предпочитаем именно эти? Кому будут интересны и нужны полученные результаты? Наконец, если мы работаем со «случаями», насколько обобщения, сделанные в отношении практик и репрезентаций данного города, распространяемы и значимы за его пределами? В то же время значительное число теоретических моделей порождено исследовательскими коллективами урбанистов.

Работающие в одном университете и живущие в одном городе как представители чикагской школы или представляющие разные вузы и разные города как представители лос-анджелесской школы , исследователи городов сам характер своих коллективов, сетей, политической ангажированности делают значимым компонентом урбанистики. С другой стороны, мир серьезно меняется, что требует новых усилий воображения. Требует новых вопросов, которые позволят увидеть те его стороны, которые до сих пор ускользали от теоретического внимания.

Трифт и А Амин: «Создание теорий — это гибридный набор проверяемых предположений и возможных объяснений, почерпнутых из зондирования мира и его ответов, и попыток абстракции Как таковой, этот набор всегда неполон, всегда совершенствуется и всегда пронизан непоследовательностью» [Amin, Thrift, ]. Объект исследования по месту жительства и в путешествии: немного о российской урбанистике 24 Многие, наверное, помнят серию «социальных» рекламных телевизионных роликов начала х.

Нонна Мордюкова и Римма Маркова в оранжевых жилетках работниц железной дороги. Александр Збруев и Анастасия Вертинская — смертельно рассорившиеся «новые русские». Длинноволосая девушка в короткой джинсовой курточке спешит на встречу с любимым, зацепившись зонтом за решетку последнего троллейбуса, за рулем которого — Олег Ефремов. Ремизов [см. Толоч- ко [см. Фокина [см.

Своеобразным правом исследовать город и писать о нем обладают те, кто в нем живет. От «хоздоговорных» исследований, проводимых в годы застоя на соседних с вузами комбинатах и заводах, до академического краеведения и истории городов, издавна популярных у историков и фило- логов; от анализа политических предпочтений избирателей до попыток участия в кампаниях по маркетингу города преобладающие сегодня варианты — тематический спектр описаний городов может быть весьма различным, но, повторимся, часто изучается «свое», «местное».

Отличаются и эмоциональная тональность, и, так сказать, нравственная окликнутость городских штудий: если в описаниях, продуцируемых политтехнологами, как правило, царит цинизм realpotitik, то на гуманитарном полюсе преобладают созерцательность и ностальгия.

Авторитетность полученных результатов чаще всего базируется на репрезентативной выборке, но и ка- чественные исследования становятся все более популярными. Стали превалировать антропологические истоки авторитетности производимых текстов: «Я здесь, среди них, живу жил ».

Задачи решались разные, включая и курьезные, но столь знакомые всем нам: «Я работал с маленьким кусочком славного Владимира, прямо за Золотыми воротами, где узкие улочки веером спускаются к Клязьме, и имел там дело с лестницей, которая в течение трех лет имела одну непочиненную ступеньку. Эта лестница спускается к вокзалу, и поэтому там не одна нога была сломана.

Но понадобилось внешнее включение, понадобилось, чтобы мы провели там сложный семинар со всякой активизацией народа, чтобы приколотить одну доску на место на этой лестнице» [Глазычев, Интересно, однако, что иерархическое распределение российских городов и весей по некой ценностной шкале упорно воспроизводится и в новейших штудиях провинциальности. Приведем пример, почерпнутый из предисловия редактора к недавнему тематическому номеру «Отечественных записок»: «Провинция может быть бедна, стагнирована, голодна, находиться в бесконечной удаленности от полезных ископаемых, университетов, заводов и пароходов Но все равно безошибочно узнаваема — по неизгоняемому духу русской литературы, по левитановской прелести пейзажей, по выживающим из последних сил и всегда полным театрам, по чудом сохранившимся библиотекам и любовно лелеемым краеведческим музеям.

Недоказуемо, но совершенно понятно» [Отечественные записки. No 3]. Единственный, кажется, символический ресурс, к которому его гуманитарная публика могла обоснованно прибегать, изъят по той, вероятно, причине, что город считается чересчур «советским». Неслучайно на урбанистических конференциях часто возникают коллизии между «хорошими местными» и «плохими приезжими», проистекающие из неявно разделяемой многими предпосылки: проживание в данном городе, знание изнутри его реалий делает местного исследователя заведомо более надежным авторитетом.

Разнообразие научных практик, в принципе возможных сегодня, однако же ограничивается конкретными траекториями научной социализации, существующим международным и внутренним разделением научного труда, капризами финансирования, Различающиеся от места к месту типы культурного и социального взаимодействия предопределяют и то, как взаимодействуют знания, произведенные в разных местах.

Это сложный вопрос. Глобализация усилила интерес к другим, часто экзотическим местам, но нередко оказывается, что, поездив и посмотрев и, возможно, убедившись, что в коммерческом туризме маркетинг мест активно опирается на «-легенды и мифы» , горожане свежим взглядом, «туристски» смотрят и на близлежащую территорию. Чиновники городских администраций и областных организаций, мечтающие продвинуть подведомственную территорию вверх по шкале федеральной значимости, тоже составляют часть такой аудитории.

Но если представить невозможное, а именно что городская администрация оплачивает исследования города, не связанные с грядущими выборами, то сложность, которая подстерегает покупателей, заключается в том, что им предстоит делать выводы из заклю- чений ученых, не зная теоретического контекста, в котором эти заключения только и имеют смысл.

Запорожец и Е. Лавринец, скептически подчеркивая в отношении «классической» исследовательской позиции следующее: «Исследователь ловит город в свои сети, предопределяя результаты своего исследования заранее обозначенными позициями, городу же остается только поместиться в прокрустово ложе схем и ловушек, Чтобы понять город во всем его разнообразии, исследователю якобы необходимо вновь и вновь повторять свои опыты, выявляя основы образующей их социальности, поэтому идеальной исследовательской ситуацией становится длительное пребывание в городе» [см.

Запорожец, Лавринец, ]. Исследователь, за плечами которого опыт полевого исследования, пусть кратковременный, с его бесконечными поисками, а затем уговорами несговорчивых информантов, вслушивание в тексты интервью и муки укладывания пестрой полученной информации в связный нарратив, прочтет ее не без возмущения. По словам одного антрополога: «Я должен так исследование провести, чтобы всякий приехавший сюда же после меня получил бы примерно те же результаты»1.

Ушакин, личная переписка с автором, 14 07, Блокирующие широту исследовательского взгляда «сети», о которых толкуют авторы под чем, вероятно, понимается совокупность рабочих понятий , возникают и корректируются в результате его включенности в исследовательские сообщества. Такой же нереальной фигурой в воображении большинства людей, когда речь заходит о науке как образцовом знании, является «очищенный» для бескорыстного поиска истины одинокий исследователь. Вот почему урбанист, как и любой другой современный исследователь, много времени проводит за e-mail.

Более того, вряд ли наш потерявшийся исследователь — фрилансер, скорее он служит в вузе или исследовательском институте и вместе с коллегами вовлечен в самое важное сегодня дело — дело получения финансирования. А раз оно зависит стг того, твоя идея или идея твоего конкурента будет поддержана, ищи союзников. И чем твои союзники влиятельнее, чем неотразимее их репутация, тем более велики твои шансы на продолжение научного поиска. Социальный капитал ученого соединяется с местными материальными ресурсами и обстоятельствами, в которых знание производится.

Мастерство описаний неотделимо от психологической искушенности и коммуникативной компетентности. Место, с которого ты смотришь и вникаешь в городскую реальность, соединяется с инструментами, которыми ты располагаешь, группами, которым принадлежишь, практиками, в которых участвуешь, сетя- ми, в которые вовлечен. Мы о ней что угодно можем сказать, и она не будет спорить» [Barnes, 31]. Может показаться, что смысл суждения Барнса в том, что городу нет дела до того, что мы о нем скажем, Да-да: мэру есть дело, деятелям культурной индустрии, возможно, тоже, а городу — этому симбиозу людей и вещей, который существовал, когда мы в этот мир пришли, и, дай бог, продолжит существование после нашего ухода, — городу-то дела нет.

И тем не менее это Париж, а не Москва был назван столицей XIX века, это Санкт- Петербург, а не Хельсинки лег в основу огромного интертекста, это в Чикаго, а не в Сиэтле сложилась городская социология, это Лос-Анджелес, а не Екатеринбург породил традицию литературного, кинематографического, а теперь и интеллектуального «нуара» — мрачно-апокалиптических описаний настоящего и будущего.

Почему одни названия и описания «прилипают», а у других нет ровно никаких шансов поразить своей точностью кого-то, кроме их автора? Она, как всем известно, строится на общем использовании языка, и это ее изменения приводят к складыванию неповторимых комбинаций харизматических субъективностей, возможных социальных ролей, новых городских практик богатых ресурсами экономических и социальных институтов, в ходе которых возникают доминирующие описания и модели города.

Запорожец и Е Лавринец остроумно пишут о том, что вконец «потерявшийся» исследователь рискует уподобиться городскому сумасшедшему. Феноменологический же пафос статьи Запорожец и Лавринец связан, как мне кажется, с их критическим отношением к «институциональной» парадигме рассмотрению города как системы институтов. Но не получается ли так, что поиск альтернативной, не связанной с институтами позиции бессознательно переключает внимание исследователя на самого себя: он видится себе «праздным», не чурающимся того, чтобы пройтись иногда вместе с «аборигенами», но чаще сосредоточенным на собственных чувствах и переживаниях?

Мне, однако, кажется, что их текст симптоматичен для достаточно избирательной рецепции западной современной урбанистической теории, которая обозначилась у нас. К примеру, ни один выпуск журнала «Логос» не имел, наверное, столь широкой аудитории, как тот, что был посвящен городам Я хотела бы сделать три замечания на этот счет. Если понимать политику в ключе упомя- нутой выше «институциональной парадигмы», то она вся сведется к властным иерархиям, к социальному верху, «центру» и так далее.

В таком случае естественной реакцией нормального интеллигентного человека становится «держаться подальше» и сознательно делаться «потерявшимся» аутсайдером, потому что ничего хорошего от так понимаемой политики ждать нельзя. Эсте- тические измерения городского существования важны и интересны, но самыми важными вопросами о том, как распределяются в городе ресурсы, кто принимает эти решения, как эти решения сказываются на индивидуальном существовании и, главное, как индивиды отвечают на эти решения, при всей их кажущейся скучности, «потерявшийся» исследователь вряд ли задастся.

Удерживать в поле зрения связь интеллектуальной работы и политики можно только при условии, что для нас существует реальный материальный мир во всей его фактичности, которая предшествует нашим мыслям, определяет их и часто им сопротивляется. Возвращаясь к Трифту и Амину, вспомним, что в той книге, откуда взята переведенная журналом глава, они подчеркивают, что имели в виду именно «северные города», когда писали свою книгу. Иначе говоря, здесь возникает вопрос об отношениях между разными городами, и вопрос этот связан с пространственной политикой научного исследования.

Эта политика включает в себя и то, что на воображаемой карте, определяющей работу специалистов в одной стране, «их» города могут занимать совсем иное место, нежели в работах «северных» коллег. Можно привести несколько примеров. Комментаторы единодушны в том, что проект «Пассажи» не был бы столь глубок, не будь у Беньямина за плечами «другого» опыта. Автор опубликованного в другом номере «Логоса» выборочного перевода главы из книги Эда Соджи «Постметро- полис» простодушно заявляет, что купюрам подверглись политические «злободневности», а вот «философия городского пространства» была сохранена см.

В тексте перевода, состоящем из выражений вроде «новая этериализа- ция географии», «дефиницирование» и даже «эксцентричный космический профет», трудно узнать изначальный замысел Соджи — дать очерк преобладающих сегодня вариантов — «дискурсов» осмысления пространства и трудно усмотреть основы специфической философии пространства самого автора кроме, может быть, той очевидной идеи, что воображаемое и реальное в сегодняшнем понимании пространства неразличимы.

В тексте перевода распылен по сноскам и список ключевых для лос-анджелесского мыслителя текстов, в которых, с его точки зрения, представлены основные линии географической, или пространственной, как он предпочитает выра- жаться, мысли. Неизбежная эклектичность существующего сегодня городского знания еще более осложняет ситуацию становящегося в России и чрезвычайно разобщенного сообщества урбанистов. Необходимость «догонять» западных коллег по объему освоенных понятий и аналитических приемов соединяется с пониманием того, что многие из этих понятий и приемов проблематизируются процессами вроде убывания одних городов или стремительного роста других.

Изменения в физической и социальной структуре современного города привели к складыванию нового типа городс- кой агломерации, ставящей под вопрос традиционную форму, «концепт» и границы города. Теория всегда отстает от разворачивающихся на наших глазах изменений. Задачи и план книги 36 В книге суммируются ключевые идеи урбанистической теории.

Работ, написанных по урбанистике, очень много, так что моя «сумма» неизбежно субъективна и неполна. Я подробнее рассматривала те идеи, которые кажутся мне особенно полезными для рассмотрения тех или иных сторон жизни города, особенно в нашем, российском контексте. В первой и второй главах я выделяю главные идеи, которые легли в основу модернистской классической и постмодернистской неклассической урбанистической теории.

В них я не только обращаюсь к работам тех мыслителей, что оказали, мне кажется, серьезное влияние на целые поколения исследователей, но и пытаюсь ответить на вопрос, какие модели понимания городов сложились в прошлом — далеком и совсем близком — и каким образом они сохранили свою значимость сегодня.

Все последующие главы рассматривают аль- тернативные способы осмысления городов, фокусируясь на экологических, экономических, глобализационных, политических, связанных с разного рода различиями и повседневных измерениях городской жизни. Важно иметь в виду, что за редким исключением сегодняшние авторы не задаются целью построить всеобьясняющую и универсальную урбанистическую теорию.

Абашев В. Пермь как текст. Литературные прогулки по Перми. Бойм С. Общие места. Мифология повседневной жизни. Ваксер A3. Ленинград послевоенный. Ин-та географии РАН, Валков С. История культуры Санкт-Петербурга с основания до наших дней. Глазычев В. Глубинная Россия: — М,: Новое издательство, Дятлов В. Современные торговые меньшинства: фактор стабильности или конфликта? Китайцы и кавказцы в Иркутске.

Запорожец О. Лавринец Е. Каганов Г. Санкт-Петербург Образы пространства, М. Корепанов Н. ГЪрод посредине России. Екатеринбург: Сократ, Problemy Naradow Bytego Obozu Kommunisticheskogo, Визуализация нации. Иваново: Изд-во Иван, гос, ун-та, Любовный ВЛ. Екатеринбург Изд-во Урал. Медведев С.

Иркутск на почтовых открытках. Митрофанов А Прогулки по старой Москве. История новой Москвы, или Кому ставим памятник. Очерки истории города Омска. Омск Омск. Ремизов АВ. Омское краеведение —19б0-х годов: Очерк истории, Ч, 1—2. Рубл Б. С Топоров ВН. Избранные труды. Трущенко ОЕ. Престиж центра. Городская социальная сегрегация в Москве. Филиппов АВ. Социология пространства. Метафизическое саратоведение и личностная позиция Ц Пространственность развития и метафизика: Сб. Саратов: Поволж акад.

Amin A, Thrift N. Cities: Reimagining the Urban, Cambridge: Polity, Amin, A, Thrift, N. P Barnes B. Duke University Press, Blokland T. Urban Bonds. Oxford: Polity, Ethmgton PJ. Los Andgeles: UC Press, Hohemberg PM. Akira Hayami, and Jean de Vries.

Oxford: Clarendon Press, Massey D. Vol 86 Ser. P 5— For Space. L: Sage, City Worlds. L: Routledge, Oswald I. Die «Transformation» von St. Siebel Hrsg. Real Cities. Fragmented Space in the Russian Federation. Schwartz VR. Berkeley: University of California Press, Conversations on Science, Culture, and Time. Ann Arbor. University of Michigan Press, Smith MP. Transnational Urbanism. Oxford: Blackwell, ГЛАВА 1 Классические теории города 41 Предрешены ли какие-то траектории развития людей и социальных групп в силу их существования в городах и определенных местах в городах?

Или же их жизненные сценарии открыты изменениям и могут развернуться совсем непредсказуемо? Это одна из дилемм, волновавших основателей урбанистики. Социальный контроль, доминирование власть имущих, свобода от патриархальных ограничений, влияние технических новшеств на повседневность и искусство - темы, обсуждавшиеся социоло- гами начиная со второй половины XIX века.

Подчас трудно отделить да и, кажется, не всегда необходимо рассуждения социальных теоретиков о жизни людей в период модерности и их собственно урбанистические соображения. Ключевым для возникновения социологии было различие между городским образом жизни, воплощавшим новизну модерности, и традиционно деревенским образом жизни. Его проработали Фердинанд Теннис и Эмиль Дюркгейм. В целом можно говорить о следующих имеющих отношение к урбанистике проблемах, которые были поставлены в социологии начиная с XIX века [Savage et al, ; Hubbard, 14]: — что представляет собой городской образ жизни и можно ли говорить о том, что он проявляется во всех городах?

Классики сознавали недостаточность фиксации внешней каузальности в осмыслении городской жизни, проявлявшейся во включении людей и социальных групп в большое повествование вроде марксистского. Люди мыслились способными к историческому творчеству в результате тех же социальных процессов и влияний. Эта формы сочетали усиление беспорядочности и хаотичности городской повседневности с вызреванием ее внутренней логики и потенции к самоупорядочиванию и самоорганизации.

В этой главе я остановлюсь на идеях Зиммеля — мыслителя, с которого классическое осмысление городской модерности началось, и на чикагской научной школе, в трудах членов которой оно достигло своего своеобразного апогея. Развитие городов в период модерности совпадает с развитием социальной теории, во многом и стимулированным необходимостью зафиксировать преобладающие в городах социальные отношения и процессы, распознать повторяющиеся способы существования и решения проблем.

Эта масштабная задача могла быть решена с помощью масштабных же ресурсов, вот почему столь важна была институциализация социологии, в частности создание социологического факультета в Университете Чикаго. Рост городов сопровождался появлением новых вариантов социальной организации и новых проявлений социальной патологии , что приводило к описанию социальной организации городов с учетом нормативных измерений городского существования.

Трансформация социума, которую города с такой силой и столь стремительно воплощали в конце XIX и начале XX века, делала неизбежным использование эволюционистских идей, которым отдали дань и Зиммель, и Беньямин, и деятели чикагской школы, но побуждала при этом к поиску достаточно тонко настроенных моделей эволюционизма. Уравнение Георга Зиммеля 43 Фильм Мартина Скорсезе «Отступники» начинается кадрами обычной уличной суеты южного Бостона, видной из окна ресторана.

Самоуверенный выпад легендарного мафиозо против банальной максимы социального дарвинизма фильм и подтверждает и оспаривает. Этническое, расовое и классовое измерения городского существования сплетаются с бунтом одного героя против и искусным приспособлением другого к правилам жизни «по понятиям».

Патриотизм и национализм беспроблемно соединяются с жестко удерживаемой властью, расизмом и социопатией: «Черные так и не поняли: никто тебе ничего не даст. Ты должен сам это взять». Красоты центра старого Бостона открываются в фильме из окна лофта стремительно делающего карьеру молодого полицейс- кого-ирландца — человека Костелло в полиции.

Его ровесник, с которым они вместе учились жизни на улицах ирландского квартала и семейными узами оказались связанными с мафией, а потому вроде бы обреченный тоже пополнить ряды гангстеров, становится настоящим полицейским и успешно внедрен полицией Бостона в число людей Костелло. При этом один — продажный — стремительно утверждается в роли преуспевающего белого представителя среднего класса, другой — честный — остается бедным ирландским маргиналом. Никто в фильме не морализирует по поводу одинаковой цены, которую заплатили за успешную ассимиляцию один и сохранение подобия нравственной целостности другой: оба убиты.

Просто в живых останется тот, кто придет и выстрелит последним. Его решение, опять-таки по Зиммелю, — «в приспособляемости личности, благодаря которой она уживается с внешними силами». Это — последняя из выпавших на нашу долю форм борьбы с природой, борьбы, которую первобытный человек ведет за свое физическое существование» [Зиммель, 23]. Его взгляды потому и служат источником многочисленных интуиции в отношении только намечающихся сегодня процессов, что он увидел ограниченность понятия «общество», объяснению и постижению которого социальная теория посвятила столько усилий.

Его взгляды менялись, и сегодня, возможно, нам более интересен не столько Зиммель, впечатляюще и вполне позитивистски разложивший разнообразие социальных интеракций на диады и триады, сколько Зиммель, амбивалентно относящийся к современному обществу, 45 С одной стороны, общество замораживает становление и разрушает стихийность и неупорядочениостъ, связываемые Зиммелем с жизнью, с другой стороны, никто из людей не из 46 бегает того, чтобы впустить внутрь себя установления общества и там самым стать его частью.

Эволюционный витализм Зиммеля 46 Отправной точкой рассуждений Зиммеля была жизнь — социальная, культурная, духовная. Ее бесконечное течение кристаллизуется в стабильных формах, оставаясь в то же время динамичным содержанием опыта жизни. Каждый ее момент отличен от того, чем он только что был, потому что жизнь — это постоянное становление. Пишет ли Зиммель об обществе или о культуре, в его описаниях постоянно встречается «стремление», «усиление», «углубление».

В эссе «Как возможно общество? Жизнь — это, с одной стороны, материал для создания объективированных форм, препятствующих дезинтеграции общества, с другой стороны, безусловная ценность. Такое понимание позволило Зиммелю предложить теоретически состоятельный, трезвый, но и не лишенный мизантропии очерк современного городского существования. Зиммель, по выражению Скотта Лэша, был эволюционистом-виталистом. Виталистский эволюционизм использует другой критерий: его интересует, какие ценности способны привести человеческий вид к более высокому порядку жизни.

Сама жизнь — ценность, так что эволюция - это движение от жизни к более полной жизни. Не просто жизнь, но социальная жизнь. Люди создают формы, преследуя «влечение, интерес, цель, склонность, психи- ческое состояние, движение» [Idem, а: 24]. Чтобы удовлетворить свои интересы в отношении друг друга, люди создают особые социальные формы, такие как обмен и разделение труда, искусство и знание, этика и игра.

Постепенно каждая из этих форм создает особую для себя логику и обретает относительную автономию от других, частично лишаясь своей инструментальности. Зиммель их называет пауком, вьющим социальную паутину. Способы бытия людей неразрывно связаны с вариантами поведения, мышления, отношения к окружающим и полагания ценностей.

Техники жизни в городе 48 Городской тип личности и его истоки, лежащие в городе модерносги, — тема, которой Зиммель начинает классическую урбанистику, не смущаясы ш того, что социальный анализ в его эссе сочетается с психологическим ведь задача, которой он задается, — попять, за счет чего человек города «уживается с внешними силами», — по своему характеру психологическая , ни использования «виталистской» терминологии.

Городское окружение бомбардирует его тысячью противоречивых стимулов, не давая возможности ни на чем остановиться и ни к чему привязаться. Гораздо более психологически экономны игнорирование окружающих, избегание контакта с ними, культивирование антипатии к другим, сочетающейся с враждебностью: преобладает «конкретное деловое отношение к людям и вещам, при котором нередко формальная справедливость сочетается с беспощадной жестокостью» [Там же-.

Капиталистические формы управления людьми оборотной стороной имеют разрушение коллек- тивов и «обесцвечивание» людей. Разобщенность постоянно производится и воспроизводится, в итоге чего индивиды психологически «затвердевают» в жесткой городской жизни и отделяются друг от друга. Вот в чем состоит главный вектор приспособления, главное решение зиммелевского уравнения. Исчисляющая инструментальная рациональность капиталистической жизни личностей для себя не требует, более того, она, если воспользоваться более поздней метафорой Юргена Хабермаса, «колонизует» городскую жизнь.

Он вовсе не выводит человеческие несчастья из этого обстоятельства, а фиксирует сле- дующий парадокс: «Отнюдь не необходимо, чтобы свобода человека отражалась в его душевной жизни ощущением благополучия» [Зиммель, 31]. Отвердевание душой — возможность делать самого себя Более того, разобщенность — это вид новой социальной связи, в которой только и возможна эта, невозможная в рамках иных, тесно сплоченных общностей свобода.

Только не будучи членом тесно сплоченной социальной сети, а потому связанным по рукам и ногам обязательствами и нормами, может индивид обрести свободу для того, чтобы стать непохожим на других и эту непохожесть затем тоже с выгодой для себя использовать. Бремя культуры 52 Помимо естественной для горожанина антипатии к другим, Зиммель выделяет еще один тип антипатии — к месту, к городу, точнее, к его «объективной» культуре, вызывая в памяти ницшевского верблюда, нагруженного бесполезным профессорским знанием.

Он показывает, насколько фундаментальную роль в существовании общества играет взаимосвязь кулыуры и жизни. В эссе «Конфликт современной культуры» он определяет культуру как самореализацию «творческой стихии жизни» [Зиммель, Жизнь, по Зим мелю, нуждается в постоянном самовыражении, и его формы — произведения искусства, социальные и религиозные институты, развитие техники и науки, развитие городов.

Из них сложно построить развитую индивидуальность, к чему так стремится горожанин Зиммеля. Мыслитель осмысливает конфликт между «объективной» культурой города и «субъективной» культурой личности с точки зрения того существования, которое город предлагает, и того, какой жизнь могла бы быть: «Жизнь для нее становится, с одной стороны, бесконечно легкой, так как ей со всех сторон напрашиваются возбуждения и интересы, все для заполнения времени и мыслей, и это постоянно держит ее точно в потоке, где пловцу едва нужно делать кое-какие движения.

Но, с другой стороны, жизнь индивида слагается ведь все более и более из такого безличного содержания и материала, которые стремятся подавить специфически личную окраску и оригинальность» [Зиммель, 33]. Здесь речь идет о намеченной в философских текстах Къеркегора и Ницше, Шелера и Хайдеггера дихотомии подлинности индивидуального самопревзойдения и неподлинности повседневного городского существования с оглядкой на других, которая вылилась в общие для европейской философии конца XIX — первой половины XX века негативные оценки социальных форм повседневного поведения.

Для многих возможность быть «точно в потоке» связывается не просто с городом, но с городским центром: так, от обитателей московских кварталов вблизи Остоженки — Пречистенки можно услышать, что, «просто находясь здесь, ты в курсе всего происходящего». Этос, в свою очередь, проявляется в разнообразных, как сказали бы сегодня, стратегиях сопротивления современности, в поведении и психологических предрасположенностях различных городских типов.

Противопоставляя в городе «типичные суще- ствования» рассудочные натуры и «самодовлеющие существования» бунтарей вроде Ницше , Зиммель говорит, что для вторых «ценность жизни заключается именно в несхематическом, своеобразном, не поддающемся равному для всех определению». Современный «городской уклад жизни» тем самым противопоставляется иному, в котором жизнь могла бы быть разнообразнее.

И хотя жажда «несхематического» приводит иных, как показывает Зиммель, к тому, чтобы всецело сосредоточиться на задаче выделиться любой ценой, прибегая к экстравагантным манерам или стилю, важно, что «этос» жизни происходит в любом случае из опыта, из чувства, а не задан извне. Продуктивность антипатии 55 Насколько реалистично допущение, что «бесчувственное равнодушие» может быть главным эмоциональным оружием субьекта, насколько естественна для него такая психологическая конструкция?

Однако в отличие от странника, который сегодня здесь, а завтра там, чужак сегодня приходит, а завтра остается. Чужаку, как правило, не было дела до того, что и к нему относились как к типу, идентифицируя его чаще всего по национальному признаку.

Его близость всегда временна, без каких-либо гарантий на будущее. Никакой «органической солидарности». Дистанция, сдержанность и анонимность — качества, которыми отмечен чужак, — одновременно составляют и атрибуты городского существования. Неслучайно Зиммель говорит, что положение чужака составляют в определенной мере и близость и дистанция. Хотя в какой-то степени они характерны для всех отношений, особое их сочетание и взаимное между ними напряжение образуют специфическое, формальное отношение к чужаку.

Гомогенизирующая сила денег такова, что отношения между людьми становятся все более «абстрактными и бесцветными». Или, что следует из эссе о больших городах, все в равной мере оказываются чужаками. Амбивалентно относящийся к миру и окружающим горожанин платит за погруженность в разнообразие жизни довольно высокую цену: он не видит людей в их уникальности, он ориентируется среди них, подразделяя всех посторонних на типы.

И сам оказывается объектом такой типизации, как только выходит на улицу. Чужак, описанный Георгом Зимме- лем, был не просто одним из маргинальных городских типов, но запечатлел преобладающий вариант своеобразной связи горожанина с местом обитания. Раз чужака нет смысла понимать с точки зрения включенносга-исключен- ности, раз чужаками являются в пределе все, тогда его концептуально имеет смысл искать внутри своей общности или даже внутри себя.

Универсалистскую позицию здесь занимают историк городов Льюис Мамфорд, который называл горожан живущими «всегда в присутствии другости» [Mumford, 23], 58 равно как и политический философ Мэрион Янг, для которой город - «встреча чужаков» [см. Эти страхи редко фиксируются в словах, но в делах — властей, связанных с иммиграцией и управлением городами, и граждан — они проявляются отчетливо.

Предсказуемость и прозрачность отношений, эмоциональный комфорт, который мы испытываем в «родной» группе, базируются на одном обстоятельстве: существуют «они», совсем не такие, как мы. Мы — трудолюбивы, они — ленивы, мы — честны, они - пронырливы, мы -- дружелюбны, они — только и ждут нашего промаха. Что еще важнее — наши мысли схожи, мы друг друга в состоянии понять.

Они — непостижимые чужаки. У нас - предсказуемость. У них — неопределенность. Диалектика близости и дистанцированности, намеченная мыслителем, получает развитие в осмыслении проблем пространственной сегрегации, когда доминирующая в обществе группа предпринимает значительные усилия по поддержке физической разделенности в пространстве мест своего обитания и мест обитания подчиненной группы — до той степени, что, не видя и не сталкиваясь с ее членами, ее представление о них становится все более абстрактным и все менее дружественным что может оказаться питательной средой для расизма.

Значимость исследовательской оптики 59 Сочетание дистанцированности и привязанности к городу отличает и тексты самого Зиммеля. Берлин рос, превращаясь в одну из крупнейших европейских столиц, что совпало с собственным развитием Зиммеля. В то же время тексты мыслителя выразительно свидетельствуют о том, что простой погруженности в пестроту и насыщенность жизни метрополиса недостаточно, что нужен специфически настроенный взгляд на происходящее.

Город именно потому был для Зиммеля бесконечным источником интригующих нас интуиций, что мыслитель разработал специфическую исследовательскую оптику. Эта оптика основывалась на поиске характеристик того или другого вида социализации, то есть «стиля» жизни, и вписывании их в широкий интеллектуальный или исторический контекст. Городская жизнь сама по себе, как она протекает сегодня и завтра, тоже важна для мыслителя.

Однако дело заключается опять-таки в том, какую стратегию «обрамления» того, что открывается твоему взору, выбрать, какой фокус избрать. Остановиться ли на отдельном индивиде в его точном отличии от всех других или нацелиться на создание картины общества с его формами и красками.

Различие между целями познания соответствует различию в занимаемом исследователем расстоянии. Последняя включала широкие эстетические пристрастия, что и привело к тому, что это в сложностях постижения искусства черпал Зиммель аналогии для понимания происходящего в городе. Подобно тому как рама картины одновременно усиливает и ее реальность, и впечатление от нее, имеющиеся у общества и прекрасно сознаваемые людьми границы — то, что придает ему внутреннюю однородность.

Верно и обратное то, как функционально связаны элементы общества, получает пространственное выражение в замыкающей их границе. В-третьих, сама метафора «картины» общества тоже, конечно, имеет эстетические измерения. Как существует бесконечное число вариаций пейзажа или портрета, так, допускал Зиммель, у стабильных вневременных «форм» может быть множество разнообразных содержательных выражений- Эти выражения, «содержания» форм, варианты инвариантов он описывал, обращаясь в своих эссе к городской жизни, моде, руинам, живописи Беклина, стилям поведения, вариантам взаимоотношений.

В-четвертых, подобно тому как хорошее произведение искусства открыто бесчисленным интерпретациям, включая и те, что осуществлены «по гамбургскому счету», касаясь «последних», экзистенциальных вопросов, Зиммель убежден, что мельчайшие детали, минутные эпизоды городской повседневности могут многое открыть внимательному наблюдателю. Чикаго как место производства урбанистического знания 62 Чикаго — заповедник классической американской культуры: от домов в стиле «прерия» Фрэнка Ллойда Райта до небоскребов Мис ван дер Роэ, от блюза и музыки в стиле bouse до первого в мире колеса обозрения.

Когда многочисленные иммигранты осваивали городское пространство, они следовали этой геометрии, что выразилось в пространственной отделенности друг от друга Чайнатауна, Германии, Гетто, Маленькой Италии и Луп — делового центра.

Границы всегда существуют и развиваются в отношениях между группами, когда у одной группы достаточно ресурсов, чтобы держать на расстоянии другую группу. Местом производства урбанистического знания был, однако, не только город в целом, но и здание под номером по Восточной й улице -- здание факультета социальных наук, где с года обосновалась чикагская школа — сплоченный коллектив профессоров, исследователей, сотрудников и студентов, которые приняли вызов руководства нового университета, созданного в конце XIX века по завещанию Рокфеллера-старшего: добиться столь же блестящих результатов в преподавании и исследованиях, что показывали старые элитные американские университеты.

К отлично оснащенным помещениям скоро добавились издательство Чикагского университета и «Американский журнал социологии». Не удивительно, что с такими ресурсами чикагский факультет социологии быстро и почти на все столетие стал лидирующим в стране, а чикагская школа произвела невероятное количество книг, статей и методических руководств. Так что чикагская школа представляла собой прежде всего институциональное и организационное место, позволившее наладить конвейер эмпирических ис- следований под руководством маститых ученых.

Поэтичные метафоры чикагцев позволяли «растягивать» себя и на другие города. Впрочем, ниже еще пойдет речь о двусмысленной позиции чикагцев в отношении того, до какой степени это знание приложимо к другим городам. Чикагцев иногда называют консерваторами на том основании, что они были озабочены ростом преступности и оздоровлением нравов, проявляя при этом гомофобные и сексистские настроения.

В то же время некоторые их студенты подрабатывали в городских реформистских организациях, что приводило к тому, что они следили за теми самыми людьми, которых изуча- ли или изучали с тем, чтобы этих людей было проще потом «реформировать». Изучение чикагской школой таких нетрадиционных в первой половине XX века тем, как сексуальность, влекло за собой, в частности, такой специфический вариант включенного наблюдения, как «работа под прикрытием» в гей- сообществах Чикаго, и порождало многочисленные противоречия и конфликты интересов [см.

В то же время они были убеждены в возможности вертикальной мобильности, которую открывает американское общество. Поэтому социальный факт теряет свой смысл в отвлечении от места и времени. Каждый факт местоположен, окружен другими фактами, в совокупности образующими данный контекст, и вызван к жизни процессами, связанными с прошлыми контекстами. Когда осуществляется синхронный анализ, акцент делается на социальных отношениях и пространственной экологии, в случае диахронного анализа — на социальных процессах, В наши дни изложенные принципы кажугся элементарными, но если мы всмотримся в массив производимых сегодня текстов, то увидим, что нередко в них речь идет о демонстрации связей между социологическими переменными вне зависимости от масштаба обсуждаемых процессов: «образование» будет иметь «влияние» на «профессию» независимо от других качеств индивида, его прошлого опыта, его друзей, знакомых и связей, места его проживания, времени его жизни и жизни его сообщества и социума.

Чикагцы, нанесшие на карту 75 «естественных» ареалов, охватывающих собой свыше районов города, резонно сочли бы такой ход мысли не очень продуктивным. В этом отношении мысли Парка, Берджеса и Уирга близки логике, определяющей масштабный исторический очерк становления нравов в европейской цивилизации, написанный Норбертом Элиасом.

Городская экология 67 «Выживает сильнейший» — этот нехитрый лозунг социального дарвинизма, наверное, главное, что сближает современных отечественных исследователей городской жизни и чикагскую школу городской социологии. В нем биологизм сочетался с эволюционизмом, а социальность городской жизни виделась укорененной в материальной среде. Устойчивые способы воспроизводства социальной жизни в городах понимались этими авторами с отсылкой к естественным силам, действующим помимо сознания людей.

Те виды активности, которые функционально более всего подходили для данного места, постепенно в этом месте воцарялись, вытесняя другие активности, которым необходимо было искать для себя другие места. Нарушение равновесия в силу увеличения населения или каких-то иных причин приводило к новому витку биотического соревнования, в ходе которого новые группы пытались найти для себя новые ниши в изменившейся среде.

Старые варианты использования места уступают место новым, равновесие восстанавливается, а социальная и культурная жизнь начинает происходить в рамках возникших новых сообществ. Вторжение новичков неминуемо означа- ет отступление или «поражение в правах» старожилов. Соревнование между различными социальными группами сопровождается процессами вторжения, защиты и подчинения себе тех «естественных» ареалов, к которым группы наиболее хорошо приспособлены.

Стремление повысить социальный статус ведет к ассимиляции мигрантов, а их неудачи на этом пути приводят к маргинализации. И те и другие процессы имеют пространственные корреляты: бедные районы уступают по популярности богатым, а социальная сегрегация выражается в пространственной и, более того, все, за чем в обществе закрепилось название «социальное», может быть в конце концов сконструировано и описано как пространство. Борьба последних за социальный статус, стремление закрепиться и даже ассимилироваться представляли собой один из устойчивых «паттернов» городской жизни, который приводил к пространственным последствиям: движение из бедных сегрегированных районов в богатые.

Люди вторгаются в жизнь друг друга, пытаясь направлять, контролировать и выражать свои собственные конфликтные импульсы, был убежден Парк. Чикагские авторы, конечно, отдавали себе отчет и в том, что многое происходящее в городе есть результат целенаправленной деятельности, но настаивали, что устойчивые модели городского роста — результат глубинных эволюционных процессов.

Поскольку эта схема призвана была проиллюстрировать социальную и моральную организацию городского пространства, Берджес уделяет особое внимание «зоне транзита» — с ее кварталами богемы, районами «красных фонарей», «миром меблированных комнат», чайнатаунами и так далее — как самой проблемной. Парк городского населения. Парк выделил «естественные социальные группы», близкие по смыслу расам, и показал, как они подчиняют себе определенные районы города, в ходе чего китайцы создают Chinatoim, итальянцы — Little Italy и так далее.

Процессы сегрегации устанавливают моральные дистанции, которые превращают город в мозаику маленьких миров, соприкасающихся, но не проникающих друг в друга, — так виделось происходящее Парку. Ему вторит Берджес, показывая, что изобретательность молодых людей из хороших семей, нацеленная на поиск свободных от надзора и нотаций пространств, подкреплялась активным строительством кабаре, танцзалов, дворцов в бога- тых частях города, сулящих «приключение и любовь» [см.

Историк чикагской школы Эндрю Эббот рассказывает о характерном в этом отношении эпизоде [см. Abbot, ]. Однако в книге Берджеса и Парка «Город» фигурируют две схемы: так сказать, с озером и без. В первой удержана специфичность города, во второй воплощена абстрактная модель, годящаяся повсюду.

Суть комментария Берджеса по поводу первой схемы была такова: ни Чикаго, ии какой-то другой город полностью под эту идеальную схему не подпадает. Берег озера, река Чикаго, железнодорожные пути, исторические факторы в расположении промышленных предприятий и некоторое сопротивление местных сообществ вторжениям извне усложняют картину По поводу второй Берджес говорил, что эта схема представляет идеальную конструкцию тенденции к радиальному расширению, вектор которого направлен из центрального делового района, — то есть что это направление развития характерно для любого городка или города.

Критика чикагской школы 73 Органицизм, биологизм, эволюционизм — при всем различии этих понятий — ортодоксальной социологией активно отвергаются как заведомо редукционистские варианты понимания социального развития. Причин здесь несколько. Во-вторых, это влияние теорий социального действия, в которых источником изменений мыслится индивидуальная деятельность, нацеленная на достижение запланированных результатов.

В- третьих, это увлечение возможностями радикальных измененений, сквозящее в текстах неомарксистов. Так, по мнению сторонников последней парадигмы, предположение о том, что расовая, классовая, сексуальная идентичность легко определяемы и беспроблемно соединяемы с определенным городским кварталом, привело к тому, что классовые, расовые и прочие различия «эссенциализирова- лись», а группы виделись как чрезмерно однородные и сплоченные. Общая непопулярность эволюционной теории в социологии привела к тому, что городская экология чикагцев начиная уже с х годов была подвергнута серьезной критике.

Так, оспаривалось не просто выделение чикагцами в качестве отдельного детерминирующего рост городов фактора биотического соревнования, но их неспособность эмпирически продемонстрировать значимость этой детерминанты того, что «биотические» процессы работают отдельно от культурных и социальных. К примеру, говорится, что «биотические силы» можно мыслить как реальные, но ненаблюдаемые процессы в организации городов, которые только могут проявиться в некоторых городах, если для этого сложатся подходящие усло- вия.

Как правило, однако, очевидность действия культурных факторов препятствует этому [см. Вторая линия критики парадоксальным образом связана с тем, что результаты, полученные чикагскими авторами, относились к конкретному городу и потому не могли быть распространены на другие регионы.

К примеру, постулирование Уиртом универсальных характеристик урбанизма как образа жизни оспаривалось урбанистическими этнографами на том основании, что в действительности существуют разные «урбанизм ы». Всегда ли насыщенные, разносторонние социальные отношения, которые возможны в городских гетто, со временем теряют свою глубину и превращаются в отношения холодного безразличия к окружающим? Всегда ли городской образ жизни связан с конкретными пространственными формами?

Так, авторы так называемой манчестерской школы городской этнографии, изучая социальные отношения в городах Замбии, пришли к выводу, что в них специфически соединяются трайбализм и урбанизм, анонимные отношения и упорная работа по категоризации окружающих людей по принципу «свои — не свои», поиску все новых и новых линий связей с теми, кто родом из твоей деревни, является дальним родственником или просто знакомым знакомого [см.

Robinson, —65]. Способность создавать и укреплять разнообразные сети отношений, разнящиеся по степени близости и интенсивности контактов, способность до неузнаваемости варьировать поведение в зависимости от исполняемой социальной роли были теми качествами, которые формировали у обитателей африканских городов режим существования в условиях колонизованного города.

Все это усилило понимание антропологами урбанизма как совокупности различных культурных опытов. Уроки чикагской школы 76 Города функционируют как организованные системы — с этим тезисом согласны многие исследователи. Но какова природа этой организации? Всецело ли она связана с целенаправленным планированием или в ее генезисе и функционировании есть нечто от «естественных», незапланированных процессов? Ответы на последний вопрос, который дает современная социальная теория, делятся на три группы.

Первая группа ответов близка идеям «городского менеджеризма» они кратко рассматриваются в главе о юродской политике. Эта исследовательская стратегия связана с социальными исследованиями науки, с нарастанием междисциплинарности городских исследований, с пониманием опасности социально-конструктивистского редукционизма.

К примеру, преобладающие варианты социальной сегрегации могут быть точнее объяснены не только на основе экономических процессов динамики рынка недвижимости и культурных предпочтений стремление селиться в районах, отвечающих представлениям людей о стиле жизни , но и врожденными и унаследованными сантиментами и мотивами, которые влекут людей к близким им по крови или по духу.

Пока в этой истории на первом плане — экономические и политические факторы, препятствующие поселению мигрантов там, где бы им хотелось «белые» пригороды. Но по истечении примерно двух десятилетий картина была совершенно иной.

В терминах чикагской школы, группа чернокожих иммигрантов «вторглась» в данный городской район, достигла в нем «доминирования», «приспособила» к своим нуждам его инфраструктуру и начала в его рамках утверждать свою собственную «культуру»; в итоге появился новый «естественный» ареал, к которому у его обитателей возникло чувство привязанности.

Сондерс противопоставляет этому «биотическому» процессу противоположный: когда в результате искусственно возникших административных границ или политических нововведений людей вынуждают жить бок о бок с теми, кто социально от них далек. Самым выразительным примером здесь является история «Каттслоу Уолс» в Оксфорде, где обитатели частного квартирного комплекса заставили местные власти построить стену, отделяющую их от соседнего комплекса, в котором жили не устраивающие их обитатели.

Советский опыт пространственного насаждения социального равенства и стремительное нарастание пространственно-социальной фрагментации городов в последние двадцать лет также демонстрируют, что «биотические» факторы — серьезная сила. Какого рода эта предрасположенность и как именно в ней сочетаются унаследованные и благоприобретенные факторы — на эти вопросы нет точных ответов, но открытость чикагцев допущениям о не всецело социальной природе этих диспозиций заслуживает уважения.

Вместе с тем тот факт, что не все их идеи оказались востребованными, она объясняет тем, что на протяжении большей части XX века западные города просто не могли более составлять такое эвристическое пространство. Они стали главным местом целого спектра новых политических, социальных, культурных, экономических процессов.

Но здесь возникает такая сложность; для чикагских авторов город бь[Л «лабораторией», позволяющей на его примере судить о социальных процессах всего американского общества. В широком мире «трансурбанистической динамики» город как таковой — лишь один из узлов. Второй связан с усложнившимся пониманием «мест».

Зиммель Г. С 23— Киев: Ника-Центр, С 61— Зиммель Г. Burgess EW. Smith and L. Chicago; University of Chicago Press, Castas M. The Urban Question. L: Oxford, Dickens P. Urban Sociology. Hemel Hempstead: Harvester Wheatsheaf, Firey W. Hannerz U. Heap C. Hubbard P. Strangers to Ourselves. Однако химия развивалась, и в году Фридрих Вёлер синтезировал мочевину из неорганических компонентов.

Вёлер написал Берцелиусу письмо, в котором говорил, что он стал свидетелем «великой трагедии в науке — убийства прекрасной гипотезы уродливым фактом». Согласно общепринятым взглядам на прогресс химической науки, последовавшие за этим открытия отвергли «витальную силу», по мере того, как все большее количество жизненных процессов стало возможным объяснить химическими или физическими явлениями.

Тем не менее, не считается, что витализм умер именно в тот момент, когда Вёлер синтезировал мочевину. Основной антимеханический тезис в химии — телеологичность процессов, уже не объясняемых механически на уровне клетки см.

Некоторые величайшие умы того времени продолжали исследовать витализм. Луи Пастер , вскоре после его знаменитого опровержения теории спонтанного самозарождения , совершил несколько экспериментов, которые, как он чувствовал, поддерживают теорию витальности.

Согласно Бехтелю, Пастер «применил ферментацию к более общей программе, описывающей особенные реакции, которые протекают только в живых организмах. Они не применимы к витальным явлениям. Это привело его к описанию ферментации как «жизни без воздуха». Он не нашёл подтверждения утверждениям Берцелиуса, Либиха , Траубе и других, что ферментация происходит под действием химических агентов или катализаторов внутри клеток, и заключил, что ферментация — «витальное действие».

Оригинальную системную биохимическую концепцию жизни разрабатывал в — гг. Эдмунд Монтгомери. Лепешинской о новообразовании клеток из бесструктурного «живого вещества». Профессорам медицинских вузов было вменено в обязанность в каждой лекции цитировать учение Лепешинской как превращение в живое из неживого.

Впоследствии теория встретила осуждение критиков как политизированное и антинаучное направление в советской биологии [6] [7]. Материал из Википедии — свободной энциклопедии. Гегель и теоретическая биология ; у Ганса Дриша энтелехия получила интерпретацию в экспериментальных данных и имеет антимеханистическую направленность; В результате накопления опытных данных химией и биологией, начиная с синтеза мочевины Фридрихом Вёлером в году [2] , витализм потерял [3] своё значение.

Merriam-Webster dictionary. Архивировано 7 августа года. Molecules That Changed The World. Bedau, Carol E. Крюков «Опроверг ли Я. Рапопорт учение Лепешинской? Гайсинович, Е. Открытие О. Лепешинской и его судьба. Microsoft : Стиль этой статьи неэнциклопедичен или нарушает нормы литературного русского языка. Статью следует исправить согласно стилистическим правилам Википедии. Категории : История биологии Неакадемические направления исследований в биологии Философские направления и школы Устаревшие научные теории Витализм.

Пространства имён Статья Обсуждение.

Сказал тот работа с бумагой конструирование модели весов тоже

Однако это не повлияло на ее популярность в сфере российского шоу-бизнеса. Абдразакову пригласили на вручение премии «Золотой граммофон» в Кремлевском дворце. Правда, с девушкой там случился казус: прямо время прямой трансляции она перепутала название премии, назвав ее вместо «Золотого граммофона» «Премией Муз-ТВ».

В году, оставив учебу в Сибирском государственном университете путей сообщения, Эльмира стала студенткой актерского факультета ВГИК. Однако через год она была отчислена из вуза после "неуда" от режиссера Владимира Меньшова.

Как поясняла сама Эльмира, она не смогла удивить режиссера Владимира Меньшова своими актерскими способностями: "На экзамене я была задействована в эпизодической роли, но, несмотря на это, Меньшов меня увидел. Оценку он не озвучил, а просто сказал: «Прощаемся». Я не понимаю, почему мне поставили такую оценку и что мне теперь с ней делать. Раз так сложилось, я пересдавать точно не буду, тем более мне такой возможности не дали, хотя однокурснику разрешили".

Кроме того, рассказывала она, у нее не сложились отношения с супругой Меньшова - актрисой Верой Алентовой. По словам Абдразаковой, на актерском мастерстве, которое преподает жена режиссера, девушка часто не могла понять, о чем идет речь. Не могла въехать в материал. Мне кажется, что из-за этого я ей и не понравилась. С Меньшовым у меня никогда не было каких-либо притязаний, потому что он у нас предметы не ведет, и мы с ним сталкивались только на репетициях, где все было благополучно", - говорила она.

Круг интересов Эльмиры очень широк, настолько, что она до сих сомневается в том, чем будет заниматься в будущем: "Есть очень много областей, которым я бы хотела посвятить свою жизнь, но вот что именно я выберу для себя конкретно Возможно, я буду заниматься серьезной журналистикой Возможно, мне захочется делать карьеру в театре — потому что я этим тоже очень много занимаюсь, это одно из моих любимых занятий… Возможно, я захочу связать свою жизнь с моей специальностью — антикризисным управлением, я же это тоже выбрала не напрасно Есть очень много вещей которым я бы хотела себя посвятить, а что выберу конкретно, просто не знаю".

В разное время были свои понятия о красоте. И они меняются — у людей разного возраста свои представления, и у каждой национальности, у каждого абсолютно человека есть какой-то свой типаж, свое понимание того, что есть красота, а что — нет.

И я считаю, что создавать какой-то один прототип, идеал — это очень глупо. Потому что вся прелесть — в разнообразии и в индивидуальности каждой девушки" , - считает Эльмира Абдразакова. А главным в девушке Эльмира называет харизму: "Это то, как девушка умеет себя преподнести, то, как она умеет общаться. Должна быть какая-то внутренняя притягательность, энергетика, и если это есть у девушки, то какие-то недостатки уже не будут так видны, она будет казаться красивой для всех".

Однако Эльмиру на всех конкурсах красоты сопровождал и активно поддерживал ее молодой человек, с которым они уже давно встречаются, о чем говорят не только статусы в соцсетях обоих, но и многочисленные совместные фото пары. Знаменитости, которые умерли в году. Отец - Рафаил Абдразаков, по национальности татарин.

Мать - Ольга Пшеничникова, русская. По вероисповеданию - православная. Закончила церковную воскресную школу. В детстве училась в музыкальной школе по классу фортепиано. Эльмира Абдразакова в детстве Семья жила бедно, поэтому с подросткового возраста Эльмира стала подрабатывать официанткой. В награду за свою победу Эльмира получила тысяч долларов и автомобиль.

Эльмира Абдразакова. Масштабы социальных программ и степень охвата ими трудящихся зависят, в первую очередь, от возможностей их финансового, материально-технического, организационного обеспечения на предприятиях. В настоящее время актуальным направлением развития любого предприятия является организация социальной деятельности, разработка и реализация различных форм социальной работы и введение в штат должности специалиста по социальной работе, что, несомненно, положительно скажется на уровне социальной защиты сотрудников, повысит эффективность деятельности предприятия.

В основе адекватного понимания социальной роли МЧС и системы социальной работы в обществе в России выступают, как наиболее эффективные для их характеристики, системная социологическая теория Н. Луман , соответствующая ей социолого-ориентированнная модель социальной работы, а также виталистская социология, социология жизненных сил человека С.

Григорьев , составляющая фундамент теоретического анализа социальной работы и деятельности учреждений МЧС. Система учреждений МЧС и социальной работы представляет собой пересекающиеся совокупности системы учреждений и видов деятельности, каждая из которых обеспечивает целостность, жизнестойкость и общества, и данных его подсистем, главными целями которых является защита жизненных сил человека в различных условиях: с одной стороны, это гражданская защита населения в чрезвычайных ситуациях, их профилактика, с другой — социальная защита, помощь нуждающимся, социальным слоям, имеющим проблемы жизнеосуществления.

Такое видение объекта исследования, сферы его существования имеет ряд преимуществ перед другими теоретическими построениями, социологическими теориями, моделями социальной работы и гражданской защиты населения. Данный тезис вовсе не отрицает того, что социальная работа и гражданская защита не могут быть исследованы на иных теоретических основаниях. Однако предложенный подход имеет ряд преимуществ:. Во-первых, системное видение социальной работы и гражданской защиты населения в учреждениях МЧС позволяет основательнее соотнести, сопоставить два очень близких вида деятельности, ориентированных на защиту и помощь населению.

Такое сопоставление дает возможность более основательно выявить как их сходство, так и различия, а также пути, механизмы взаимодополняемости, взаимоподдержки. Во-вторых, существенно важно и то, что системный подход к социальной работе и деятельности МЧС позволяет видеть эти новые области общественной деятельности организационно-акцентированно, выявлять роль новых элементов данных систем, трансформацию их функций. В-третьих, системная характеристика социальной работы и гражданской защиты населения в МЧС позволяет более объемно, точно видеть их функции и роль в обществе, государстве, в каждом отдельном регионе.

В-четвертых, системные представления о социальной работе и гражданской защите позволяют более точно выявлять, с одной стороны, роль социальной работы в гражданской защите, а с другой — роль и значение гражданской защиты в функционировании и развитии системы социальной работы. В-пятых, исследование социологической концепции жизненных сил человека, современной виталистской теории в целом дает возможность связать деятельность учреждений социальной работы и гражданской защиты населения с потребностями человека, проблематикой его жизнеосуществления в кризисных ситуациях.

В-шестых, социология жизненных сил человека, социолого-ориентированные модели социальной работы позволяют выявлять не только социальные проблемы клиентов, но и жизненный потенциал, жизнеспособность работников системы МЧС и учреждений социальной работы. В-седьмых, сочетание виталистского и системного подходов к анализу проблематики нашей научно-исследовательской работы позволяет рассмотреть ее целостно, в единстве и взаимосвязи системно-структурного и деятельностного, психосоциального в жизни людей, в решении проблем гражданской защиты и социальной работы.

В данном контексте понимания теоретических основ анализа взаимосвязи социальной работы и гражданской защиты населения сравнительно легко можно выявить роль социальной работы в региональной подсистеме деятельности МЧС, осуществляющей гражданскую защиту населения и ее профилактику, а также охарактеризовать их взаимодействие, региональную специфику. Это позволяют сделать не только специальные масштабные обследования, но и анализ текущих архивов учреждений, а также госстатистики.

Рассматривая значение социальной работы в системе гражданской защиты населения региона, следует исходить из того, что социальная роль — это совокупность функций, выполняемых социальным субъектом с определенным эффектом. Иначе говоря, под социальной ролью мы понимаем здесь не только совокупность функций, но и то, как они выполняются. Под системой социальной работы понимается совокупность учреждений и видов деятельности, направленных на оказание помощи клиентам, испытывающим те или иные проблемы в повседневной жизни на территории того или иного региона.

Это позволяет выявить ее очевидные связи с системой гражданской защиты населения в крае, области, республике. Система деятельности МЧС региона рассматривается как совокупность учреждений и видов деятельности по гражданской защите населения региона, профилактике здесь чрезвычайных ситуаций. Такая ее характеристика и по существу и операционально дает возможность выявить возможности и формы использования социальной работы для оптимизации работы МЧС в регионах, особенно — в случаях ликвидации последствий чрезвычайных ситуаций и их профилактики.

В качестве регионов рассматриваются административно-территориальные образования областного, краевого и республиканского уровня, где формируются относительно самостоятельные подсистемы социальной работы и гражданской помощи населению в условиях чрезвычайных ситуаций. Социальная работа в регионе представляется и как совокупность психосоциальной, социокультурной деятельности, и как система учреждений социальной работы, осуществляющих и организующих эту деятельность.

Такой подход вполне инструментален, эффективен для определения специфики роли социальной работы в системе МЧС региона. В мирной обыденной жизни мы «сидим на пороховой бочке». Это прежде всего связано со стремительным ростом техногенной и экологической опасности. Практически вся Россия расположена в зоне природных катаклизмов. Особую опасность представляют сейсмоактивные зоны, охватывающие обширные районы Российской Федерации. Сейсмическая опасность характеризуется общим повышением уровня сейсмичности основных в тектоническом отношении активных зон: Дальневосточной, Кавказской, Байкальской и Алтайско-Саянской, где сила землетрясений может достигать 9 баллов.

Значительные территории в нашей стране подвержены действию такого опасного геофизического явления, как вулканическая деятельность. При этом в зону такой деятельности, например на Курилах, попадают населенные пункты. Для многих территорий России, особенно горных, характерны опасные геологические явления — оползни, обвалы, лавины и др.

Большая часть чрезвычайных ситуаций природного характера в нашей стране вызывается опасными метеорологическими, агрометеорологическими, гидрологическими явлениями: бурями, ураганами, смерчами, шквалами, ливнями, снегопадами, гололедом, сильным морозом, сильной жарой, засухами, наводнениями. Опасны морские гидрологические явления, особенно тропические циклоны тайфуны и цунами.

По размерам ущерба и частоте возникновения наиболее масштабными стихийными бедствиями являются наводнения, которые проявляются в основном в виде половодий, дождевых паводков, ветровых нагонов. В Читинской, Амурской, Сахалинской областях, Хабаровском, Приморском, Алтайском краях наводнения возникают почти каждый год. Наводнения в период весеннего снеготаяния возможны практически на всех реках России, но чаще всего они наблюдаются на реках северо-востока и востока Европейской части страны.

Традиционным для России является такое бедствие, как лесные пожары. На территории страны ежегодно возникает от до тыс. Наиболее тяжелые пожароопасные сезоны повторяются 2 раза в десять лет. Имеются очаги природных инфекций — чумы, оспы, холеры, сибирской язвы и других опасных заболеваний людей и животных. Периодически появляется такой грозный сельскохозяйственный вредитель, как саранча, в лесах нередко вредит сибирский шелкопряд.

В техногенной сфере в нашей стране сохраняется высокий уровень аварийности, это, в первую очередь, системы водоснабжения, канализации, электроснабжения, нефте-, газо-, продуктопроводы, источники радиоактивного излучения. Не менее серьезную опасность представляют радиационные транспортные аварии, аварии с выбросом химически— и биологически опасных веществ, взрывы и пожары, гидродинамические аварии, аварии на электроэнергетических системах и очистных сооружениях.

На территории России размещено и функционирует около 45 тыс. Продолжает оставаться высокой аварийность на транспорте. Среднегодовое число транспортных аварий постоянно растет, а вместе с ним и количество человеческих жертв. Кроме природных и техногенных угроз, продолжает сохраняться военная опасность.

Возрастает количество вооруженных конфликтов. Так, частота войн в XX в. Причем основные жертвы современных войн — гражданское население. Сопоставимые цифры существуют и по войнам в бывшей Югославии. Таким образом, обстановка в нашей стране, связанная с потенциальными природными, техногенными и военными угрозами остается напряженной. Целью государственной политики является постоянное обеспечение гарантированной защиты жизни, здоровья людей, всего земельного, водного, воздушного пространства данной территории, объектов производственного и социального назначения в допустимых пределах показателей риска, критерии нормативы которых должны устанавливаться для соответствующего периода развития страны с учетом мирового опыта в данной области.

Учитывая это, 27 декабря г. Назрела необходимость в создании единой государственно-общественной системы прогнозирования, предотвращения и ликвидации последствий чрезвычайных ситуаций. Дата принятия этого Постановления считается временем основания МЧС России, деятельность которого основывалась на опыте организации гражданской обороны.

Первым формированием системы на федеральном уровне стал Центральный аэромобильный спасательный отряд, созданный в соответствии с Постановлением Правительства Российской Федерации от Важным событием в области правового становления РСЧС явилось принятие Государственной думой 14 июля г. Федерального закона «Об аварийно-спасательных службах и статусе спасателей».

Значение закона состоит в том, что он впервые в законодательной практике страны определил общие организационно-правовые и экономические основы создания и деятельности аварийно-спасательных служб, установил основы государственной политики в области правовой и социальной защиты спасателей, других граждан, участвовавших в работах, и их семей. В г. Особенностями работы региональной системы МЧС являются:. Мероприятия по предупреждению лесных пожаров, их ликвидация в случае возникновения, эвакуационные мероприятия.

Работа по выявлению опасных мест на реках края в период весеннего или осеннего половодья, ликвидация последствий затопления, эвакуационные мероприятия. Контроль за предприятиями края, использующими химически опасные вещества и опасные производства, ликвидация техногенных чрезвычайных ситуаций. Контроль за животноводческими предприятиями края и оказание помощи в случае обнаружения опасных заболеваний у животных.

Оказание помощи населению в случае возникновения массовых кишечных и иных заболеваний совместно с санэпиднадзором. Повседневная работа по обучению методам гражданской защиты на курсах гражданской обороны в городах и районах края. Учет специфики экологической и медико-социальной ситуации в районах Алтайского края, подвергшихся воздействию Семипалатинского полигона.

Взаимодействие с учреждениями социальной защиты, здравоохранения, труда и занятости в деле совершенствования гражданской защиты, безопасности населения, оказания ему помощи в чрезвычайных ситуациях и др. Работа МЧС в регионах вполне определенно разделяется сегодня в соответствии с реальными потребностями и нормативными документами на несколько основных, ключевых направлений. Это работа по предотвращению, а также ликвидации последствий стихийных бедствий и катастроф различного характера, основными из которых являются: землетрясения; наводнения; пожары; бури, ураганы, штормы; снежные лавины, заносы; селевые потоки, оползни, горные обвалы; техногенные аварии различного характера.

Именно по этим основным направлениям осуществляется наблюдение, мониторинг актуальной ситуации, а также ведется профилактическая работа. В соответствии с этими основными направлениями формируется и новая практика взаимодействия учреждений МЧС и системы учреждений социальной работы, что в главном и определяет роль последней в решении проблем гражданской защиты населения региона. Изменение, повышение такой роли в общесоциальном плане в регионе, как, впрочем, и в целом по стране, происходит в нескольких формах.

Во-первых, очевидно формирование взаимодействия систем МЧС и социальной защиты на государственном уровне федеральном и региональном. Планы мероприятий соответствующих государственных служб, как на общегосударственном, так и на региональном уровнях предполагают взаимодействие и взаимопомощь в стратегическом и оперативном плане, в организации профилактических мероприятий.

Как правило, чаще работа учреждений социальной работы, отдельных социальных работников планируется по следам событий, действий подразделений МЧС. Это — общесоциальная закономерность, обусловленная характером рассматриваемых социальных служб. Пострадавшие при чрезвычайных ситуациях обычно попадают в сферу государственной системы социальной защиты. Однако регионализация управления, автономизация регионов, их различия в возможностях экономической и социальной помощи существенно дифференцируют участие учреждений социальной работы в ликвидации последствий катастроф, в помощи пострадавшим.

На межрегиональном уровне данный аспект проблемы не изучен и не описан. При этом наличие различий и актуальность проблемы очевидна. Во-вторых, формирование взаимодействия МЧС и социальной работы на муниципальном городском, районном, поселенческом уровне управления. Система социальной защиты края традиционно имела и сохранила отделы социального обеспечения в структуре администраций городов и районов.

В настоящее время они имеют возможность взаимодействовать с представителями МЧС на местах, в районе, в городе. Это дает известные основания для оптимизации взаимодействия учреждений социальной защиты и МЧС в регионе. Конечно, с учетом новизны ситуации, различий дееспособности органов местного, муниципального самоуправления, их разной финансовой и кадровой, материально-технической обеспеченности возможности взаимодействия учреждений социальной защиты с представителями МЧС, новой системы гражданской защиты населения в регионе весьма сильно дифференцируются.

Анализ этих различий — дело длительного времени и специальных масштабных научно-исследовательских работ. Пока констатируется сам факт наличия данной проблемы, ее актуальность, перспективность. Этот уровень взаимодействия социальной работы и системы МЧС представляется наиболее перспективным с точки зрения реальной практики повышения роли социальной работы в деятельности учреждений МЧС в регионах. В-третьих, чрезвычайно большое значение имеет общественная форма повышения роли социальной работы в решении проблем гражданской защиты населения в чрезвычайных ситуациях.

Эта проблема непосредственно связана с развитием «третьего сектора», ростом организованности гражданского общества в каждом регионе, в стране в целом. Однако каждый регион, город, район, поселение, бесспорно, имеют и будут иметь в решении этих вопросов свои возможности. В-четвертых, важно отметить содействие возрастанию роли социальной работы в системе гражданской защиты населения в чрезвычайных ситуациях деловых кругов, бизнеса.

Помощь бизнеса, предпринимателей социальным работникам, учреждениям социальной защиты — не только различные формы прямой и индивидуальной спонсорской, благотворительной помощи, но и организованная в рамках региона деятельность. Егерь Императрицы. Унтер Лёшка. Козлёнок Алёнушка. Всего лишь полностью раздавлен. Доктор Гарин. Надя Князева решает остаться. Во имя будущего. Один в поле воин.